Стеклянный мост
Шрифт:
На обратном пути мы шли медленнее, и вовсе не потому, что навстречу дул пронизывающий восточный ветер. Казалось, теперь, когда мы лишились части бережно хранимого семейного достояния, необходимость спешить отпала. Неподалеку от дома мы остановились у арочного мостика, затянутого прозрачным ледком, в котором отражалось небо. Впоследствии я часто спрашивала себя, что задержало нас возле моста. Едва ли одна только гололедица.
— Пошли на ту сторону, — сказал отец и сделал первый шаг.
— Осторожно! — Я схватила его за плечо.
Шаг за шагом мы дошли до середины моста. Отец оперся обеими руками о перила и посмотрел вниз. На льду прямо под нами застыла, будто примерзла, неподвижная чайка. Окна пивоварни напротив были закрыты железными ставнями, серая, с облупившейся краской поверхность которых являла собой грустное
Я отпустила плечо отца, оттолкнулась и поехала вниз по мосту, разведя руки, слегка согнув колени. Я обернулась, ожидая, что и он, как когда-то, заскользит по дорожке за мной следом. Но он не стал догонять меня. Все так же держась за перила, будто не осознав, что меня уже нет рядом, он смотрел куда-то мимо меня. Я было хотела окликнуть его, но сдержалась. Недвижимая фигура отца в темно-сером пальто и серой шляпе застыла на мосту, и мне почудилось, будто нас разделяет гораздо больше, чем эти два метра, и, что самое страшное, отец уже оторвался от меня, уже меня не замечает. Пытаясь стряхнуть это впечатление, я вызвала в памяти совсем иной образ отца, связанный с самыми ранними детскими воспоминаниями. Уцепившись за отцовскую руку, я делала первые шаги; он отвел меня в школу; сидя у него на коленях, я рассматривала рисунки в его альбоме, иллюстрации к сказочным историям, которые он рассказывал, крепко обнимая меня рукой. Вообще, отец занимает в моих детских и юношеских воспоминаниях гораздо больше места, чем мама.
Я любила отца. Годами ходила встречать его на вокзал. Выходя с платформы, он всегда махал мне шляпой, которую держал в руке. Приезжал он всегда одним и тем же поездом. Единственный раз, когда он задержался, я осталась ждать его, сидя на багажнике велосипеда, и с досадой рассматривала пассажиров. Домой мы всегда ходили одной и той же дорогой, пролегавшей мимо запущенных строений на Споорстраат, через широкую Хейдефелдстраат, мимо дома, где жила семья Роозен. У этих сморщенных старичков были две некрасивые дочери. Старшая к этому времени всегда появлялась на крыльце, чтобы отец мог справиться о здоровье ее матери, хромоногой и болезненной женщины. Остренькое лицо старшей дочери было изжелта-бледным, верхняя губа поросла темным пушком, ей перевалило за тридцать. Стоя на верхней ступеньке крыльца, она не спускала глаз с железнодорожного переезда в конце улицы, чтобы не пропустить ни одного поезда. Вглядываясь в коридор, темневший за ее спиной, я боялась, как бы к двери, шаркая ногами и стуча палкой по полу, не подошла ее мать. Ребенком я боялась ее, и крупица этого страха жива во мне до сих пор. Не дожидаясь, пока отец закончит разговор, я шла дальше. Скоро он догонял меня и снова брал за руку.
И вот теперь я вижу, как эта рука сжимает перила моста, вижу, как слезятся от ветра его серо-голубые глаза, а позади чернеет крона надломленного дерева.
Руфь зашла рано утром. Она спешила и хотела поговорить со мной наедине. Едва я закрыла входную дверь, она зашептала, что у нее есть для меня новости. Наши пили кофе внизу, в гостиной, — традиция, сохранившаяся еще с тех времен, когда дом дяди и тети был полон народу. Мы стояли в полутемном коридоре. С Руфью я когда-то училась вместе в художественной школе, где она была одной из самых способных. Сначала я подумала, что она собирается привлечь меня в новый изокружок. Я бы согласилась: теперь, когда закрыли даже начальную школу, нужно было чем-то заниматься. Собственно, в школу я попала благодаря своему дяде, который был знаком с директором. Преподавателей там не хватало, и во мне были заинтересованы.
"Хоть чем-нибудь их займете, — сказал директор, пожилой человек в темных роговых очках, с седым ежиком волос. — Вы же понимаете, об учебных планах больше нет речи". В классе, который мне доверили, было около двадцати человек. Ребята на первых порах отнеслись ко мне с любопытством и даже с некоторым недоверием. Я сама не так давно вышла из школьного возраста. Чтобы казаться старше, я зачесывала волосы кверху, но не думаю, чтобы это сильно меняло дело. Дети расселись впереди, по трое за одной партой, и класс от этого казался еще более пустым. По дороге в школу я ломала голову, с какого рисунка начать урок: дом, кораблик, воздушный змей, что-нибудь простенькое. И невольно мне пришли на ум рисунки, которые
"Цирк!" — крикнул кто-то. Да, в самом деле цирк. Я попросила ребят вспомнить все, что можно нарисовать про цирк. Когда я разрешила им рисовать самостоятельно, дети с восторгом взялись за карандаши, хотя с каждым днем класс все уменьшался и часто рисунок, начатый вдвоем или втроем, приходилось заканчивать одному.
Но Руфь пришла с другим. Заговорщическим тоном она рассказала о местечке в провинции. Не пора ли мне перебраться туда?
— Ну, ответь же что-нибудь, Стелла. — Она подтолкнула меня в бок. — Так ты поедешь?
Она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Длинная челка упала ей на глаза, однако она, слегка жмурясь, не сводила с меня взгляда. Я замечала это выражение у нее на уроках, когда она размышляла, как приступить к рисунку.
Я лишь кивнула и спросила себя, почему она пришла именно ко мне. После окончания школы мы виделись всего несколько раз, да и то случайно. За дверью гостиной слышался низкий голос дяди, он читал вслух "Йоодсе веекблад". Наверно, очередной список распоряжений, предупреждений и запретов. Я поселилась у дяди после того, как моих родителей депортировали. Руфь об этом знала, я сама рассказала ей обо всем в нашу последнюю встречу.
В тот день я задержалась в школе дольше обычного. Привела в порядок класс, сложила детские рисунки в папку, нарезала бумагу и поделила ее, надеясь, что завтра на занятия придут все. Я начисто вытерла доску, достала из ящика новые мелки. Потом начала поливать цветы, сначала в своем, а затем в соседнем классе, где учитель утром не появился. На столе лежал открытый учебник ботаники и листок бумаги с пометками. Видно, он готовился к уроку.
В здании царила тишина, которую так и хотелось нарушить. Я прошлась по коридорам, поднялась наверх и заглянула в другие классы. На доске в шестом классе был написан пример на умножение пяти чисел. Я устроилась за первой партой, достала из ящика карандаши и черновик. Я пробыла в школе одна больше получаса. Не знаю почему, ведь ни предчувствий, ни подозрений у меня не было. Уже по дороге к выходу я остановилась, подняла с пола забытую кем-то куртку и повесила ее на вешалку, убрав внутрь нашитую звезду. Мгновение помедлила у двери, будто сомневаясь, в какую сторону направиться. Решила, не заходя домой, отнести дяде книгу, которую передал для него директор — она пролежала у меня в сумке целую неделю. На крыльце я вспомнила, как раньше спешила домой, когда случалось остаться после уроков. А теперь ничто как будто не подстегивало меня. Закрываясь высоко поднятым воротником от ледяного ветра, я обошла вокруг парка, к которому давно уже не подходила близко, так как евреям запрещалось бывать там. Голые ветки кустарника пробивались сквозь прутья ограды. По дороге я обрывала прутики и тут же бросала их. Утки суетились у берега пруда, встревоженно хлопали крыльями, будто хотели взлететь — и не могли. Ветер гнал сморщенные листья по дорожкам, по схваченным морозом лужам, в которых топтались чайки, дул мне в спину, подгоняя, заставляя ускорить шаг.
О случившемся моим дяде и тете рассказал наш сосед из дома напротив. В полпятого начался обыск в нескольких домах, в том числе в нашем. Видимо, это произошло, как раз когда я перемножала пять цифр и ломала голову над тем, делится ли произведение на тринадцать. Оказалось, не делится.
Руфь обнаружила новые признаки нетерпения, теперь она ломала пальцы.
— По-моему, это именно то, что тебе нужно, — сказала она. — Или у тебя уже есть что-нибудь на примете?
— Нет еще.
— Адрес вполне надежный, поверь.
— Ну конечно, верю, раз ты ручаешься. — Мною вновь овладела нерешительность, задержавшая меня тогда на пороге школы. — Можно подумать до завтра?
Явно озадаченная моим ответом, Руфь опять принялась убеждать меня: я должна принять решение сегодня же — в конце концов, у нее ведь не адресный стол.
— Когда нужно ехать?
— Завтра утром. Тебя проводят.
— Все, стало быть, уже решено?
— Конечно. Если ты откажешься, поедет кто-нибудь другой.
— И где находится это место?