Стеклянный город
Шрифт:
Мы с Клавдием еще раз объехали все позиции и, совершенно измотанные непроходимой слякотью и моросящим ледяным дождем, вернулись в деревню, где разместился мой штаб. Деревня называлась Мухоморы, она стояла на холме, с которого видны были башни Тарлероля, а вокруг, в долине, геометрически правильно раскинулся лагерь и хаотично — обоз.
По вечерам вся долина вспыхивала огнями, я любил ходить по вечернему лагерю незаметным и не узнанным, без традиционного белого плаща, и пересаживался от одного костра к другому. Не потому что хотел понять что-то или подслушать, я просто
Иногда я садился и с ужасом думал: "Боже! Куда я веду этих людей? Они же мне слепо верят. А я не умею ничего! Играю роль уверенного в себе человека, а на самом-то деле я кто? Как же это получилось-то всё?"
Получилось всё само собой. Не так уж сложно играть простого, честного и немногословного человека, особенно, когда самому уже осточертело паясничать. Мечом я владел неплохо, когда спектакли состоят в основном из драк, то поневоле этому научишься, сила вернулась быстро, а самую страшную грань для себя я перешел еще летом. Мы тогда жестко поговорили с Лаэртом.
Он требовал от меня приказа о наступлении на Стеклянный Город. Требовал самым непочтительным образом и уже не впервые, но на этот раз терпение его лопнуло. Мое тоже.
— Или ты завтра же отправишься на костер, самозванец! — заявил он тогда.
Я уже чувствовал себя достаточно окрепшим, да и без него мог теперь разобраться, как зовут моих приближенных.
— Запомни, — сказал я тогда с тихой яростью, — кто бы я ни был, я больше не нуждаюсь в твоих советах. Я пришел воевать за Лесовию, а не за твои интересы! И не пугай меня этой бумажкой! Пока ты отнесешь ее королю, я его свергну!
Лаэрт не ожидал от меня такой наглости. Лицо его покрылось красными пятнами, крылья орлиного носа вздулись, рука выхватила меч, который пронзительно сверкнул на солнце.
— Да я сам тебя убью, щенок!
Он был великолепен! Как Креонт в роли Диомеда! Но мне тоже доводилось играть и Ахилла, и Геракла. И мы беспрерывно упражнялись в этом с братом Клавдием в то время, как сам Лаэрт устраивал в своем шатре пирушки. Когда сбежались люди, драку пришлось прекратить. Мы сделали вид, что это обычная разминка.
— Ты кто? — спросил он потом уже другим тоном.
— Внебрачный сын Эриха Седьмого, — усмехнулся я.
— Ты не монах.
— Конечно.
— А где монах?
— Антоний Скерцци умер в Казаре от тифа три года назад.
— А ты-то кто, черт тебя подери?!
— А я — Бриан Непобедимый. Слышал о таком?
— Ты самозванец! — рявкнул Лаэрт, — и мы всё равно узнаем, кто ты на самом деле! От костра тебе не уйти, ублюдок!
— К тому времени, — сказал я, — война уже закончится.
И вот пришла осень, и война не закончилась, и Лаэрт как-то смирился с моей независимостью, или сделал вид, что смирился. Собственно, если не считать его безумной идеи двинуть войска в Алонс, у него не было ко мне претензий. Я не отступал и не проигрывал сражений. Я слушал своих мудрых командиров и жалел своих солдат. Бриан был одинок, я тоже не таскал за собой в обозе женщин и не заглядывался на пленниц. Моим верным спутником оставался только Клавдий, которого я разыскал
Мухоморы погружались во тьму. Нет ничего тоскливее, чем ночь в деревне, даже в лагере как-то веселее. Летом я всегда предпочитал жить в походном шатре, сейчас же вполне оценил печку и крышу над головой.
В избе было тепло, пахло горячим кирпичом и сушеными травами. Одну комнату занимали хозяева, одну — Клавдий, одну — я сам, а в горнице у меня была гостиная и штаб. Там жарко горела печь, мы покидали на нее мокрые вещи, влезли в валенки и меховые душегрейки и, торопливо обжигаясь, съели всё, что поставила на стол хозяйка.
Потом зашел Лаэрт. От его роскошной экипировки остался только меч с бриллиантовой рукоятью, но это ничуть не умаляло его великолепия. Он был по-прежнему могуч, свиреп и красив. Клавдию он тоже не нравился.
— Судя по твоему мрачному виду, случилось что-то ужасное, — сказал я.
— Случилось.
Он сел напротив, возложил тяжелые локти на стол и уставился на меня с выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего. Таким оно бывало у него часто, и тема у него обычно была одна, поэтому я просто с тоской подумал, что устал, хочу лечь, голова болит, и все кости ломит.
— Ну что там еще?
— Сегодня отряд Гийома напал на имперский обоз. Смотри, что они везут из Алонса!
Так я и знал — снова Алонс!
Лаэрт вынул из кармана и протянул мне кроваво-красные, тончайшей работы бусы. Они были невесомы в руке и светились сами по себе, как остывающие угольки. Клавдий взял их у меня, положил на ладонь и восхищенно рассмотрел со всех сторон.
— Никогда не видел ничего подобного!
— И не увидишь, — зло сказал Лаэрт, — они грабят Стеклянный Город! Они уже поняли, что скоро его потеряют, и вывозят всё, что можно!
— Чего ты хочешь? — спросил я с раздражением, — чтобы я снял осаду с Тарлероля и повернул на Алонс? Чтобы армия осталась без продовольствия и увязла в распутице? Посмотри, что творится на дорогах! Хочешь, чтобы я оставил у себя в тылу такой муравейник? И всё из-за каких-то стекляшек?
— Стекляшек?! Да это просто ерунда по сравнению с тем, что умеют делать в Стеклянном Городе!
— Да, — сказал я, — а еще вазы, статуи и всякие дурацкие кубки!
Лаэрт хотел что-то ответить в запальчивости, но сдержался. Лицо его окаменело.
— Завтра же я со своим войском выступаю, — заявил он, — а ты можешь гнить тут хоть до будущего года. Всё. Я тебя предупредил!
Я понял, что он не шутит. Увы, я тоже ничего приказать ему не мог. Герцог Тиманский со своим войском был совершенно самостоятельной силой.
— Это безумие, — только и сказал я, — ты оголишь мне весь юг.
— Это твои трудности… Бриан.
— Речь не обо мне, а о Лесовии.
— Алонс — тоже Лесовия!
— А Тарль — не Лесовия? А твой Тиман?! Ты что, совсем одурел из-за этих чертовых стекляшек!?