Стеклянный город

Федина Елена

— Марта? Я так говорил?

— Ну да.

— Теперь буду говорить: "Флора!"

И она тихо засмеялась. Мы въезжали во дворцовый парк.

* * *** ** * ** * ** * * *

* * * * * * * * * ** * * * * * * * ** * * * *

*************************5

Целых три года шла война, а во дворце почти ничего не изменилось. Та же роскошь, те же действующие фонтаны, те же ухоженные газоны. Впрочем, я знал только одну часть дворца, куда

меня в свое время пускали. А в тронном зале я, конечно, никогда не был.

Там висели ослепительные люстры, там были огромные зеркала и прекрасные статуи из цветного стекла. И всё это — из Алонса. Из Алонса, который давно уже был захвачен триморцами.

Король отвел меня в сторону, в дальний угол, где одиноко притулилась голубая статуя Диониса.

— Я очень рад, Бриан, что вижу тебя живым.

— Я сам этому рад, ваше величество.

— Говорят, ранение было опасным?

— Уже всё в порядке. На днях я вернусь в расположение войск.

— Как ты думаешь, — спросил Эрих доверительно, — к весне мы их отбросим?

— Нет, ваше величество, — ответил я тоже со всей откровенностью, — к весне мы сможем освободить только две провинции: Тарль и Тифон.

— Как?! — ахнул он, — а Алонс?!

— В Алонсе одни пески, — сказал я, — а мне нужен хлеб, чтоб кормить армию.

— Да, но в Алонсе — Стеклянный Город!

— Скорее то, что осталось от Стеклянного Города.

— Однако герцог Тиманский обещал мне…

— Он поторопился, ваше величество. Расклад сил совсем другой. Я вынужден разочаровать вас. Если к осени мы не вернем Тарль, в армии начнется голод.

Король смотрел на меня с надеждой и опасением одновременно. Он хорошо разбирался в искусстве, средне — в политике, и совсем не разбирался в военном деле. Впрочем, как и я. Лаэрт сам мне всё это говорил и почему-то настаивал на походе в Алонс. Видимо, у него были такие же причины туда идти, как у меня — туда не ходить.

Король подозвал Лаэрта к себе, а я отошел и засмотрелся на статую Диониса. Она напомнила мне другую статую того же бога, только из темно-красного стекла, которая стояла у нас дома. У нас дома, где мы так мирно и счастливо жили с моей сестрой Мартой и ее детьми…

Лаэрт дернул меня за рукав.

— Как это понимать? Я тебе что велел говорить?!

Яркие глаза его метали молнии, а брови грозно сходились над орлиной переносицей. Я представил, что бы ответил ему настоящий Бриан. Я уже глубоко вошел в его роль, да и с королем уже познакомился.

— Я тебя выслушал, — сказал я, — но совет командиров тебя не поддержит. А я — и подавно.

— Что?!

Он, казалось, не мог понять, кто перед ним стоит. Я выдержал его бешеный взгляд. Я тоже умел смотреть непреклонно.

— Подумай о Лесовии, Лаэрт. Идти сейчас в Алонс — значит, потерять половину армии. Ты этого хочешь?

— Я хочу Стеклянный Город! — рявкнул он.

— Любой ценой?

— Да, любой! И попробуй только мне помешать, угодник божий!

Он ушел, похоже, сильно сожалея, что не может при свидетелях вышибить мною окно, витраж

или одно из многочисленных зеркал. В общем-то, я был собой доволен. Первую битву я выдержал.

А потом трубы оповестили о начале спектакля. Всех пригласили в театральный зал, все двинулись в этом направлении, и только я, как ненормальный, поспешил к выходу.

Я и был ненормальный. Я давно уже был ненормальный. Сердце сжималось, лицо пылало, и Брианом в тот момент я уж точно не был. Я торопился, даже побежал бы, если бы мог бежать. Потом, уже в парке, остановился, присел на бортик фонтана, поскулил тихонько от полной безысходности и признался себе, что надо вернуться, надо всё вспомнить. Всё, что не удалось понять, забыть, замолить и загладить.

И я пошел в театральный зал, и сел сбоку, возле самой колонны, чтобы было, к чему прислониться, если вдруг потемнеет в глазах.

Деяниру играла Юнона Тиль. Геракла играл молодой, не знакомый мне актер. Почему-то эта пьеса была очень популярна в последние годы. Публику приводили в восторг кровожадные подвиги Геракла, его жестокость, подаваемая как героизм. Но особенно впечатляющей была сцена его сумасшествия, когда в порыве безумного гнева он убивал своих сыновей. Меч у него был настоящий, сцена отрабатывалась, как сложный трюк, чтобы было полное впечатление убийства.

В общем, смотреть на это всё было тошно. Единственным светлым пятном на сцене была Юнона. Игра ее была безупречна, и сама она была прекрасна, как летнее утро. А, может, это только казалось мне, потому что когда-то я был безнадежно и глупо в нее влюблен.

Когда Геракл надел отравленный плащ, я ушел. Я высидел весь спектакль. В придачу к ране у меня разболелась голова. В парке уже стемнело, я доплелся до кустов шиповника и свалился на траву. Все мои чувства были обострены, мысли забивали одна другую.

Я думал о Лесовии и императоре Мемноне, о Лаэрте и Стеклянном Городе, о далекой своей любви к актрисе Юноне Тиль, о сестре Марте и о проклятом сумасшедшем Геракле, перерезавшем свою семью.

Скоро в парке стало шумно и людно. Я осторожно встал, отряхнулся от налипших травинок и направился в левый флигель дворца, где обычно располагались гримерные. Посторонних не пускали, но я-то был не посторонним!

Юнона не узнала меня. Она устало сидела у зеркала, снимая грим, и была недовольна, что ее потревожили в такой момент.

— Я еще не готова, — сказала она, — подождите в коридоре.

— Я бы подождал, — улыбнулся я, — но ты слишком долго переодеваешься, можно и уснуть в ожидании.

— Боже мой… — она встала, торопливо вытерев лицо салфеткой, — откуда ты взялся?!

— Так уж вышло. Пришел поговорить с тобой.

Мы смотрели друг на друга. У нее были всё такие же теплые золотые глаза, гладкая кожа, точеные белые плечи. Ей хорошо давались роли богинь! Что-то шевельнулось в душе, вспыхнуло, но тут же померкло. Я был утомлен, болен и придавлен неразрешимыми проблемами. Я давно уже успел забыть, каким я был тогда, три года назад.