Стефан и Долбиков
Шрифт:
Скорей, скорей к Долбиковым! Вот уже за ракитами видна их красная черепичная крыша.
Не сердце — раскаленный гневом уголь был сейчас в груди у Стефана.
Голым кулаком он ткнул в крайнее окно. Брызнули осколки.
— Выходи, гад!
Заметил у крыльца велосипед и направился к нему. Схватил за раму, приподнял над собой, а затем резко, словно навильник травы, бросил на груду кирпичей.
Тут Долбиков и вышел, точнее, выскочил — в галифе, но босой, рукава гимнастерки закатаны по локоть, умывался. Увидал Стефана —
Долбиков было попятился в сени, но тут же взял себя в руки: и не таких успокаивал.
Он медленно сошел со ступенек крыльца.
— Попробуй, Бездетный, прикоснуться хоть пальцем. Ты узнаешь, кто я. Сгниешь в тюрьме, если посмеешь. А за велосипед, за окно…
Долбиков не успел договорить. Низкорослый Стефан со всего маху ударил порезанной рукой высокого Долбикова в ухо. Не ожидавший такой дерзости милиционер рухнул как подкошенный.
— Будешь помнить, как собак стрелять!
Услышав шум, выбежали из хаты отец Долбикова — сивобородый, здоровый еще мужик, и жена. Она и закричала на полдеревни:
— Караул, убили!
Старик тем временем метнулся в сени и через секунду появился на крыльце с топором в руках.
На крик спешили соседи — мужики, бабы, ребятишки.
Стефан стоял над поверженным Долбиковым зверь зверем, кулаки сжаты — тверже камня.
— Еще и за гусака отвесить?
Долбиков лежал. Из уха на воротник стекала струйка крови.
— Вставай, гад, лежачего бить не буду!
Тут подоспевшие мужики и повисли на плечах Стефана. Он попробовал их стряхнуть, но оступился и упал — рядом с Долбиковым.
…А по деревне бежала все сообразившая Настя, запоздало крича:
— Стёжа! Стёженька, родной мой! Не бери грех на душу, не трожь его, супостата! На том свете отольются ему слезки за гусака и собаку!
4
В середине апреля сорок четвертого года на маленькой станции Клинцы, что в двух километрах от Ивановки, с рабочего поезда сошел одинокий пассажир. Одной рукой он прижимал скрученный ватник, другой поддерживал вскинутый за плечо небольшой вещмешок.
Правый глаз пассажира прикрывала черная повязка.
Поезд ушел, а пассажир продолжал стоять на перрончике. Он осмотрелся. Первое, на чем остановился его взгляд, был, буквально изрешеченный бетонный забор, ограждавший станцию, от снега. «Неужели это снарядами его так?» — не верил пассажир своим глазам.
Толстые тополя, росшие вдоль перрончика, оказались с пораненными стволами, срезанными при артобстреле сучьями. Каменное приземистое здание вокзала тоже стояло исковерканное, из пяти его окон застеклены были только два. В остальных отсутствовали даже рамы.
Из вокзала вышел человек в форме железнодорожника и направился к пассажиру. Подойдя, он козырнул и вежливо поздоровался. Затем сухо произнес:
— Ваши документы…
Пассажир пожал
— Время, сами понимаете, военное, — заметив недоумение пассажира, сказал железнодорожник, — нужна, сами понимаете, бдительность.
Пассажир, угадав знакомый голос, заглянул в лицо железнодорожнику.
— Никак Долбиков?
Железнодорожник от неожиданности выпучил глаза.
— А т-ты… Стефан… Бездетный? Ну, здорово!
— Здорово!
Долбиков подал левую руку.
— А что с правой?
— Вот, — показал из рукава культю. — Подо Ржевом… Илью вашего насмерть — мы вместе воевали, — а меня только ранило.
До Стефана еще не доходил смысл сказанного, и он, полагая, что ослышался, наивно переспросил:
— Что ли, Ильи нетути в живых? Не может быть.
Долбиков опустил голову.
— Может, Стефан. Там нашего брата тысячи полегло… Я видел, как Илью накрыло снарядом, он впереди бежал…
С минуту помолчали.
— Ну, а ты откуда? — нарушил молчание Долбиков.
Стефан криво усмехнулся.
— Вроде не знаешь?
— Не воевал? Штрафники, говорят, здорово дерутся.
— Просился на фронт, да не взяли. Из-за глаза. На лесоповале мне его выбило, как только прибыл. Неосторожный еще был, неопытный, вот и поплатился. Теперь домой… Деревня хоть цела?
— Цела. Повезло Ивановке. Здесь, в Клинцах, такой бой шел! Но дальше наши не отступили, и Ивановку не отдали… У кого думаешь остановиться?
Сказал это Долбиков и осекся, прикусил язык. Уже про одну смерть Стефан от него услышал, не хватало, чтобы он сообщил и о судьбе Насти (хотел надругаться над ней немецкий офицер, но не справился и, рассвирепев, застрелил, а хату велел сжечь). Пусть уж от других узнает Стефан еще об одном горе.
Жалел Стефана Долбиков, будто никогда ничего и не было между ними. Было, конечно, да война заслонила все.
Подобно Долбикову рассуждал и Стефан. Ну случилась та история, так каждый за нее поплатился. Долбиков получил свое, он, Стефан, свое. Теперь все быльем поросло. Уже там, в уральских лесах, где не раз казнил он себя, виноватил за горячность и несдержанность, Стефан дал себе слово: вернусь — стану жить иначе, обиду на Долбикова похороню.
Долбиков между тем достал пачку папирос. Протянул Стефану:
— Бери.
Взял. В свою очередь зажег спичку и поднес ее Долбикову.
— Прикуривай. А ты, разреши узнать, по какому тут делу?
— Работаю. Разве не видишь? — провел рукой Долбиков по серебристым пуговицам форменного кителя. — В милицию я, покалеченный, не гожусь, вот райком и направил сюда — начальником станции. Скоро полгода я тут.
— Неплохо устроился.
— Неплохо. Если б еще не громадная ответственность. Грузы, сам понимаешь, какие и куда сейчас идут. Не обеспечишь четкое движение — можешь партбилетом поплатиться.