Стая
Шрифт:
— А как он себя чувствует сейчас? — неуверенно спросил Карцев.
— Нормально. Рана не тяжелая. Хочешь, позвони ему. Он рад будет.
— Неудобно как-то...
— Удобно. Говорю, значит, звони.— И он продиктовал номер.
Уже собираясь уходить, Карцев спросил:
— Ну, а как же с Генкиной матерью теперь? Как вы ей скажете? Она и так уже переживает и мучается.
— Это мы обмозгуем особо. Мать, она и есть мать. Тут уж ничего не допишешь,— вздохнул Устинов и с угрозой добавил:—Он нам еще расскажет,
Бескудин смотрел на сидящую перед его столом высокую худую женщину с усталым и равнодушным лицом и ничего не понимал.
— Я вас еще раз спрашиваю, Анна Ивановна, когда пропал ваш сын, почему вы сразу в милицию не заявили?
— Сказал, к тетке едет. К сестре моей, значит. Чего мне заявлять? — сдержанно ответила женщина.
— Ну, а потом как было, потом, спрашиваю?
— А потом сестра приехала, говорит, нету у нее Генки. Тогда я и заявила.
«Что случилось? — недоумевал про себя Бескудин.— Почему она такая спокойная, равнодушная какая-то. Мы не знаю как волнуемся, а она как бревно бесчувственное. Или уж перегорело все, похоронила для себя сына? Непонятно».
— А какие у вас соображения, куда он мог деться?
— Никаких соображениев нету у меня. Откуда у меня соображения? Думала, он у сестры. А он вон что...
— У вас еще родственники есть где-нибудь? — на всякий случай спросил Бескудин, хотя и понимал, что ни к каким родственникам Фирсов уехать не мог. Но его все больше интересовало странное поведение этой женщины.
— Есть, почему нет.
— Ну какие, где?
— Вот сестра младшая, замужем в Рузе. Глаша зовут. Брат Николай в Москве живет. Ну, и еще один, Степан. Так, брат не брат. Недоразумение одно. В Воронеже живет.
— А не говорил вам Генка перед отъездом, что боится кого-то, не говорил?
И вдруг тень тревоги скользнула по ее лицу. Женщина сердито поджала губы и резко, почти враждебно отрезала:
— Ничего не говорил.
— Послушайте, Анна Ивановна,— как можно мягче произнес Бескудин, хотя в нем все больше нарастало раздражение.— Мы будем искать вашего сына, пока не найдем, будем, говорю. Но вы же нам помочь должны.
— Я одно знаю — пропал Генка, и все. А искать — это вы умеете. Помощник я вам тут плохой.
Бескудин ничего не мог понять. Он знал, что у Анны Ивановны с сыном были хорошие отношения. Знал, что после приезда сестры она страшно волновалась за сына, целый день плакала, места себе не находила. Потом побежала заявлять в милицию. И там тоже плакала. И вдруг такое спокойствие, даже равнодушие какое-то...
— Ну что ж, Анна Ивановна,— вздохнул, наконец, Бескудин.— Извините, что потревожили.
— А искать-то будете? — холодно и как-то деловито спросила она, вставая.
— Служба наша такая.
Когда Бескудин остался один, он некоторое время задумчиво курил, потом
— Беседовал я с матерью Фирсова,— сказал Бескудин.
И коротко сообщил свои впечатления от беседы.
— ...Словом, ведет себя как чужая.
— Непонятно, Федор Михайлович. Карцев говорил..,
— Помню, что говорил. Помню,— нетерпеливо перебил его Бескудин.— Потому оставим ее на время в покое. Харламова привели?
— Привели.
— Давай его сюда. Два момента пока срочно выяснить надо. Первое, что за стенку они долбили. И сразу поедешь с ним на место, пусть покажет. Это первое. Второе — насчет Фирсова. И еще помни: он для нас не только источник информации, о нем самом думать надо. Не пропащий же он парень, полагаю. Семнадцати нет. Вся жизнь впереди. Ну, а теперь давай его сюда.
Устинов тяжело поднялся со стула и направился к двери. Йа полпути он вдруг нерешительно остановился и спросил:
— Что Лузгина мы взяли, можно ему сказать?
— Момент надо выбрать. Сам выберу. Давай.
Через минуту в кабинете появился Розовый. Вид у него был помятый, румянец сошел с пухлых щек, глаза смотрели угрюмо и настороженно. Держа руки за спиной, он устало и покорно подошел к столу.
И от всего его вида и особенно от этих заложенных за спину рук вдруг стало почему-то Бескудину горько и больно. И он с досадой сказал:
— Тебе бы сейчас, Харламов, шайбу гонять, у станка вкалывать, любовь крутить. А ты?
Розовый понуро молчал, переминаясь с ноги на ногу.
— Садись уж. Что мать, передачу не принесла? Предупредили мы ее.
— Принесет она, как же,— буркнул Розовый.
Бескудин с неутихающим раздражением проворчал:
— Матери называются,— имея в виду уже заодно и мать Генки Фирсова.— А теперь слушай меня внимательно. С тобой все ясно, и то, что я спрошу, к тебе отношения не имеет. Потому что дело это не состоялось. Но знать нам о нем надо. Я говорю про стенку, которую вы долбили.
— Не знаю никакой стенки,— хмуро ответил Розовый.
— Вот это ты уж зря.— Бескудин покачал головой.— Зря, говорю. Что ж, доказать тебе, что ты врешь?
— Ваше дело.
— Мое дело такое: чтобы ты на правильный путь встал. Чтобы понял, кто твои друзья, кто враги. Конечно, на первый взгляд, кто тебя поймал, тот враг, а с кем на воле гулял, тот друг. Но только это, говорю, на первый взгляд. А в жизни, милый, все сложнее, и понять что к чему не просто. Но можно. И нужно. И ты поймешь в конце концов. Не дурак. И не враг самому себе. А жить тебе еще долго. Ну, а для начала вот та самая стенка. Надо нам знать, где она. Ничем это тебе, повторяю, не грозит. Преступления вы там не совершили. Вернее, не успели совершить.