Старые долги
Шрифт:
Мальчик встрепенулся: только теперь, когда от него потребовалось действие, он понял, что означали чудовищные слова дяди.
– Нет!
Дядя Вова непонимающе уставился на племянника.
– Я не хочу! Не хочу! Это неправда!
Мальчик застучал кулачками по колену дяди Вовы, и тот мягко поймал детские ручки. Прежде чем дядя Вова нашёл что ответить, Андрюша заплакал.
– Нет… нет… – словно споря с самим собой и всё более чувствуя наваливающуюся тяжесть самой страшной потери, рыдал он. Дядя Вова мягко гладил ребёнка по головке и ждал, пока тот успокоится.
Андрюша
– Ты можешь идти? Если хочешь, я тебя понесу. Сядешь ко мне на плечо?
– Не хочу, – угрюмо отворачиваясь, пробормотал малыш. Он понимал, что дядя ни в чём не виноват, но он принёс самую ужасную весть, какая только возможна, и уступать ему не хотелось.
– Одевайся, мой мальчик.
Андрюша хотел было ответить, что ему всегда помогает одеться мама, но это бы означало, что сейчас к нему лишний раз прикоснутся руки дяди Вовы, а этого не хотелось. Не потому, что эти руки неприятны, просто – не хочется ничьих прикосновений. Он оделся сам, не глядя на дядю, и подошёл к двери. Однако, когда та открылась, не сразу ступил за порог. Словно надеялся, что вот-вот с лестницы войдут мама и папа.
Они спустились во двор и сели в чёрные «Жигули» дяди Вовы. Андрюша смотрел в сторону, изредка смахивая набегающие слёзы. Дядя Вова раздумывал, что и как сказать, и предпочитал пока воздерживаться от излишних слов.
Когда дядина машина тронулась, увозя его от родного дома, памяти мамы и папы, детских игрушек, новогодней ёлочки, которой так и не доведётся приодеться в праздничный наряд, Андрюша беззвучно заплакал: здесь и в эти минуты заканчивалось его детство.
Андрей проснулся и почувствовал на лице слёзы – будто снова окунулся в тот ужас, самую страшную минуту своей жизни. Всего лишь сон… Рассудок подсказывал, что за сном не следует искать ничего глубокого, но интуиция упорно твердила: берегись, это неспроста.
Андрей обернулся, чтобы посмотреть на самую прекрасную из женщин. Таня безмятежно спала, улыбалась во сне. «У нас будет ещё малыш», – с тайным восторгом обещанного отцовства подумал Андрей и осторожно, едва касаясь губами, поцеловал руку Тани, лежащую на подушке. Спать не хотелось – наверное, виной тому было злополучное видение. Кароль осторожно встал с постели и прошёл в соседнюю комнату. Сел за компьютер, включил. Внутри вспыхнул азарт: интересно, какую реакцию вызвал вчерашний материал о поведении господина депутата Иванова и его спутников?
«Ха, удивили! Водители вообще не дают пешеходам пройти по зебре, намеренно стараются сбить, а эти, которые приложились к кормушке, самые наглые».
«Когда просто по тротуару идёшь, стараются обдать из ближайшей лужи – специально по ней проезжают».
«Зачем вы обобщаете? Я сам вожу машину, «Мицубиси», и всегда пропускаю пешеходов. И из лужи никогда не обливаю».
«Ну, значит, вы один такой на всю Москву. А большинство водил просто звери».
Андрей не без разочарования отвернулся: его сообщение, вроде бы скандальное, почти не вызвало удивления у читателей, просто каждый высказал накипевшее. О пулях, выпущенных в депутатский автомобиль,
Кароль вздохнул: при всём, что вроде бы дело идёт как надо, не оставляло ощущение какой-то тревоги. Видимо, оно и вызвало тот самый жутковатый сон. Конечно, воспоминания не выбросишь, да и не нужно от них шарахаться, и всё же не так часто они приходили к Андрею во время сна. Что не так? Как действовать, чтобы устранить основания для беспокойства? Наверное, правильнее всего поговорить с Сергеевым. Правда, в этом случае следователь не сможет сделать вид, что не знает, кто стрелял в депутатскую машину.
– Вызывали, товарищ следователь? – с нервной улыбкой обратился к нему белобрысый приземистый парень лет двадцати пяти в кожаной куртке, джинсах и кроссовках.
– Вы – гражданин Парамонов Аркадий Сергеевич?
– Да, – парень протянул повестку. Сергеев кивнул:
– Присаживайтесь, Аркадий Сергеевич. Вы работаете шофёром у депутата Иванова Владимира Александровича?
– Да.
– Вы управляли вчера машиной, когда произошло дорожно-транспортное происшествие?
– Да, я, – тон водителя становился всё более озадаченный.
– Вы слышали выстрелы?
– Да…
– Сколько?
– Три. Кажется.
Сергеев удивлённо посмотрел на Парамонова: выстрел – не кукование кукушки, тут в количестве нелегко ошибиться, если не было автоматной очереди.
– Кажется – или три?
– Три, – кивнул Парамонов.
– Почему вы не затормозили перед женщинами, которых сбили?
Парамонов озадаченно закашлялся:
– Так ведь это… Стреляли в нас.
– Стреляли до или после того, как вы наехали на людей?
– Не помню… До.
– То есть вы остановились из-за выстрелов, а не оттого, что перед вами оказались люди?
Физиономия Парамонова отразила кипучую работу мысли.
– Товарищ следователь! На товарища депутата Иванова покушались!
– Почему вы так полагаете – из-за выстрелов?
– Конечно!
Сергеев пристально посмотрел вы глаза допрашиваемому:
– Вы сказали – выстрелов было три. Машине нанесено три повреждения, в цель попали три пули, но все – в покрышки. То есть вас хотели не убить, а остановить. До или после выстрелов вы наехали на женщин. Так где же тут покушение на депутата?
– Товарищ следователь… – промямлил Парамонов и замолчал. Сергеев подождал немного и спросил:
– Выстрелы были до или после того, как вы наехали на людей?
– До! – с готовностью воскликнул водитель.
– Получается, вам в покрышки стреляли для того, чтобы вы ни на кого не наехали? Если бы не это, вы бы тех женщин задавили насмерть?
Водитель охнул:
– Что вы, товарищ подполковник! Я же не убийца!
Сергеев вздохнул:
– Там два перехода. С какой скоростью вы проехали первый из них?