Старуха
Шрифт:
Господи, как наивна она была! Нарисовала себе картину своего будущего. Воспитанница заменит ей дочь, вырастет, выйдет замуж, родит… Старуха вспоминала своих детей, когда те были пеленашками. Представляла, как будет снова нянчить малыша, вдыхать молочный запах нежного тельца, возить в колясочке по парку. «Сколько месяцев вашему внучонку (или внучке)?» — спросят у нее встречные бабушки, а она и не подумает их поправлять… Да, да, вот именно — внучонку… А потом она начнет шить крохотные штанишки или платьица, варить манную кашку… Будет чем занять и руки, и сердце. А когда станет вовсе немощной, возле нее будет цвести жизнь, будут заботливые, ставшие родными близкие…
А что вышло на деле? Многолетний пласт начиненного
Наконец Девчонка получила паспорт, через пень-колоду закончила ПТУ, устроилась на работу. Старуха, наоборот, службу свою наконец оставила. Вздохнула было с облегчением: главные трудности позади! Но не тут-то было! Девчонка свой заработок оставляла при себе. В дом — ни копейки. Так и жила, как привыкла, на содержании. Костлявая кляча старушечьей пенсии, спотыкаясь, тянула неподъемный воз и в конце концов выдохлась. Цены на продукты были перестроечные, и Старуха стала питаться отдельно. Возмущению Девчонки не было границ. Как так?! Это нечестно! Не по-людски! А она так любила Старуху, так в нее верила… «Полюбил волк кобылу», — подумала тогда Старуха, но промолчала…
По-детски простодушных школьных подружек Девчонки сменили «лахудры», так про себя определила их Старуха. Начались сюрпризы.
Как-то пришла Девчонка домой, взглянула на нее Старуха и ахнула: ногти густо покрыты синим лаком.
— Неужели ты не чувствуешь, как это некрасиво?! — возмутилась она. — На ногтях хороши лишь оттенки естественного цвета. Теплые.
— Ничего ты не понимаешь, — возразила Девчонка. — Совсем из ума выжила.
— А по-моему, у нынешних девиц крыша поехала. Синие ногти только у покойников.
— Ну и наплевать! Теперь такая мода. А что модно, то и красиво!
В другой раз Девчонка привела двух подруг из той самой породы «лахудр». Головы у всех троих — будто год не причесывались. В ноздре и на губе — по блестящей стекляшке. Старуха на мгновение лишилась дара речи.
— Вы что, папуасы из Новой Гвинеи? Или африканцы из племени ньям-ньям? — смогла она наконец выговорить. — Надо
— У нас все так делают, — невозмутимо отпарировала Девчонка.
— Кто это — все? И где это — у нас? Я что-то ни у кого из соседей ничего подобного не замечала.
— Все — из нашей компашки.
— Из чувства стадности, что ли?
— Скажешь тоже! Такая мода, и все тут! А-ме-ри-кан-ска-я!
Старуха машинально скользнула взглядом по оголенной полосе живота между кофточкой и юбчонкой своей воспитанницы: на пупке сверкало такое же «украшение».
— Ну, девки, вконец опупели! Ты бы еще куда пониже стекляшку нацепила!
— Во-первых, не стекляшку, а жемчужинку. А во-вторых, и нацеплю. Это мужчин возбуждает.
— Кого, кого?
— Ты что, оглохла? Муж-чин!
— Каких мужчин? Нормальный мужик, увидев такое, за тридевять земель убежит.
— Тьфу! Что с тобой говорить? От тебя нафталином несет! — отрезала Девчонка.
Вскоре она ушла с работы. Мало платят! Устроилась на другую. Уволилась. Начальница, стерва, строгая! Поступила на какие-то курсы. Бросила. Далеко ездить! Уже и не понять было, где она подрабатывает, на что живет. Старухе приходилось подкармливать. Однако появлялись обновы.
Мало-помалу танцульки и тусовки из прежде неведомого Старухе далека начали перемещаться в квартиру. Два-три вечера в неделю она была плотно утрамбована убойными звуками. На экране телевизора под дебильное бум-бум-бумканье бесновались и насиловали мелодию волосатые гамадрилы. Сливаясь с ними в экстазе, взвизгивая и хохоча, трясла телесами Девчонкина «компашка». Старухины призывы к умеренности безответно глохли. Размахивание словами только обостряло… В конце концов Старуха не выдержала напора здоровых молодых сил. Отступила в маленькую комнатку. Отсечь от себя дверью весь этот бедлам! Увы! Тонкие перегородки трещали и проламывались под ударами взбесившихся инструментов. Старуха затыкала уши ватой. «Я ничего не слышу! Ничего не слышу!» — внушала себе. Ничто не помогало. Голова гудела, сердце в груди прыгало, будто на нем отбивали чечетку. Иногда Старухе казалось, она сходит с ума. Тихой сапой подкрадывался приступ астмы. Спасалась у соседки по лестничной площадке. Соседка на Старухины сетования только руками разводила:
— Сама, голубушка, виновата. Да кто же, будучи в своем разуме, берет на воспитание семилетку?! Уж если брать, так с самого малолетства, чтобы родной матерью считаться, под своей рукой подымать.
Старуха согласно кивала головой. Вздыхала:
— Что верно, то верно. Может, я и вправду не в себе была, да что же теперь. Приходится терпеть…
Чужая квартира словно кислородная подушка. Отсидеться. Отдышаться И снова назад, в черную глушь бессонницы.
И все же со всем этим можно было кое-как мириться. Молодость, что с нее возьмешь! Продравшись сквозь ночной бурелом раздерганности и разбитости, Старуха попадала в бесшумную полосу дневного, послушного ей времени. Добирала спанья, приходила в себя. Но когда Девчонка начала приводить не только подруг, но и ухажеров и бедлам превратился в бардак, стало вовсе погано…
Правда, первый оказался вполне приличным, хотя Девчонка и явилась с ним за полночь. Подцепила на какой-то дискотеке. Не забывал поздороваться со Старухой, вытирал ноги, не напивался, не курил. Приходил с цветами. Девчонка рядом с ним вроде бы окультурилась. Перестала якшаться с «лахудрами». Вытащила из ноздри стекляшку. Причесалась по-человечески. Сделалось видно, какая она красотка. Он зачастил и вскоре предложил ей выйти за него. На восемь лет старше. Работает по специальности. У Старухи появилась надежда: кажется, Девчонка взялась за ум. Будет пристроена. Глядишь, и осуществится Старухина мечта о счастливом конце жизни… Но Девчонка тянула с ответом, ни да, ни нет другу не говорила, вновь стала пропадать на дискотеках, водить в дом «лахудр» и даже других кавалеров. Жених не заставал ее дома. Старуха всячески его привечала, старалась развлечь. Угощала чем повкуснее. Все напрасно. Стал появляться все реже, а потом и вовсе исчез.