Старшие Арканы
Шрифт:
Часы складывались в дни, в годы. Хватка становилась туже; нечто все крепче сжимало его руки и ноги. Неспособность к движению стала еще полнее: туман сомкнулся вокруг него и принял форму тела. Генри ощущал себя барельефом в этом облаке, ставшем плотным и осязаемым. Он мог дышать — и только. Постепенно начали гаснуть мысли, а из чувств остались лишь зрение и осязание. Если бы не слабое позвякивание, доносившееся со всех сторон, словно звенела сама золотая субстанция, становившаяся все плотнее, и не крепкие тиски на руках и ногах, он бы вообще ничего не осознавал. Сознание покинула даже мысль об освобождении. Свободы не было, поскольку не было знания о ней; он был отделен от всего, чем был; монотонность нарушали только смутные воспоминания о каком-либо из Старших Арканов Таро. Между каждым из таких воспоминаний лежали века. Иногда перед ним смутно выступали из тумана то Женщина-иерофант, то Влюбленные, то огромная Башня, но как только его затуманенные глаза начинали различать каменные
Годы складывались в века. Он больше не мог смотреть; зрение тоже исчезло. Очень медленно, практически незаметно. Башня оказалась внутри него. Он больше не мог ее видеть, он стал ей. В нижней части стены он ощутил дрожь и воспринял ее как дрожь собственных ног, а потом дрожь прекратилась, и он почувствовал, как костенеет изнутри — выше, выше, пока от поясницы до головы не превратился в башню из камня. Он еще пытался поднять огромную мраморную руку, протянуть ее, снять звезды с небес и поместить их в корону — тяжелую золотую корону с острыми краями, сделанную словно по голове Нимрода, а может, и для него.
Он сооружал огромное подобие самого себя, он хотел, чтобы перед ним склонились земля и небо. Он был достаточно силен и велик, чтобы сделать то, чего до него не делал ни один человек, и встать на вершине, среди хоровода огней небесного мира. Но затем, всегда, как только он собирался шевельнуться и разрушить хватку холодных рук, как только он начинал грезить о покалывающих плечи звездных лучах, что-то внутри него начинало опадать. Он дрожал от головокружения; он качался бы, если бы мог. Мурашки начинали бегать по монолитному телу, колени тряслись, бедра дрожали; его разрывало изнутри по всем направлениям… Потом он опять медленно обретал силы, и снова начинался долгий процесс окаменения, и так цикл за циклом в течение долгих лет созидалась и разрушалась его воля, пока наконец после бесчисленных повторений сердце сдалось, и он смирился с невозможностью успеха. Звезды так и остались недосягаемы, Вавилон был обречен на вечное разрушение — всегда в ту последнюю минуту, когда до небесных полей оставалось всего несколько ярдов. Смятение охватывало все, утратившие единую волю строители бежали, стихии вырывались наружу, и мир снова тонул в войнах и грохоте, конфликтах и катастрофах. Но теперь каждый раз, когда он ощущал волну очередного разрушения, он слышал одинокий голос, вздымающийся над странным, разноголосым хором, и говорящий: «Помни, я хотела любить». Он звучал после каждого падения и с каждым разом все яснее. Только это и уцелело из всего его прошлого; только это сохранило смысл в пустоте, которой обернулся его замысел.
Голос звучал снова и снова; он приближался. Века кончились; ход времени теперь исчислялся годами; страстный зов властно вторгался в него, и когда он напрягся, чтобы ответить единым порывом всего своего существа, хватка сверхъестественных сил неожиданно исчезла. Он шевельнулся и зашатался; время мчалось вокруг и сквозь него; туман заклубился и распался, он неуверенно шагнул вперед и оказался лицом к лицу… с Джоанной. Но тут золотое облако снова легло между ними и опять разлучило двух самых страстных искателей тайны Таро.
Глава 13
ПУТЬ В НОЧИ
Лотэйр Кенинсби лежал в постели и не мог уснуть. Почему-то ему было беспокойно. Хорошо, конечно, что его уложили в постель, опасаясь, как бы он не простудился… вот только образ Сибил все время стоял у него перед глазами. Он смутно помнил, что Сибил не только не легла, но и не собиралась этого делать. А если она на ногах, то он-то почему лежит? Конечно, такая забота о гостях лишний раз подтверждает порядочность хозяина, чего никак нельзя сказать о его внуке. Молодой наглец с тупым упорством пытался заполучить эту несчастную колоду карт. Он и думать не думал, что для него, Лотэйра, это — единственная память о старом близком друге. Что может знать о подобной дружбе такой зеленый юнец, как Генри! Да у цыган вообще друзей не бывает — разве только из собственного племени, бродяги да попрошайки. У Нэнси с такими людьми просто
М-р Кенинсби пренебрежительно усмехнулся, бросая вызов буре, бушевавшей за занавешенными окнами. Ураган немедленно тряхнул дом с такой яростью, что м-р Кенинсби вздрогнул, прикусил язык и беспокойством посмотрел на занавеси. Не приведи Бог, если эта дьявольщина разобьет окно и ворвется внутрь, вынудив его прыгать полуголым по комнате и лихорадочно натягивать одежду. Он на миг представил себе, как пытается найти запонку на заметенном снегом столе и завязать галстук, вырывающийся из рук на диком ветру. Конечно, нужно бы встать. Самое главное — Сибил по-прежнему на ногах, а она ведь совсем не молода. Он, конечно, пробыл на улице подольше, но он все-таки мужчина и не даром гордится своим здоровым образом жизни. Аарон, Сибил, — да и Нэнси с Генри, надо полагать, бодрствуют, — а ему засунули грелку под одеяло! Горячая вода! Молодежь считает, что больше родителям ничего и не нужно. «А вот когда, — продолжал развивать любимую мысль м-р Кенинсби, — вот когда их как следует припечет со всеми этими дискотеками, кривляньем, неграми-менестрелями и ночными клубами, к кому они бегут за помощью? К тому самому старику с горячей грелкой в ногах».
Если бы Ральф и Нэнси действительно оказались в затруднительном положении, то искать помощи у отца им пришло бы в голову в последнюю очередь. Но м-р Кенинсби, пребывая в слегка взвинченном состоянии духа, не замечал этой несообразности. Итак, они все на ногах — и, скорее всего, ужинают. А ему до сих пор никто ужина не принес; впрочем, может быть, и остальные еще не садились за стол. «Я человек прямодушный, — сказал сам себе м-р Кенинсби, — и должен отметить, что ужин слегка запоздал. Тем лучше. Пора вставать. Раз моя сестра на ногах, то и мне можно».
Последняя фраза заключала в себе некий глубинный смысл. До сих пор м-р Кенинсби старательно отгонял прочь ужасное подозрение: а действительно ли он спасал Сибил? О многих вещах у Лотэйра Кенинсби были, как бы это сказать, не совсем правильные представления, но глупым он никогда не был. Просто он выстраивал факты так, как ему казалось предпочтительнее, но желаемое за действительное все-таки принимал не часто. Иногда факты упирались — Нэнси смотрела в рот Генри, Ральф уехал на Рождество — и тогда ему не оставалось ничего другого, как посочувствовать самому себе и задвинуть неудобный факт подальше. Сегодняшнее приключение было как раз из таких. Он считал, что спасает Сибил, он думал, что спас ее, он так волновался из-за нее, но теперь, в тепле и уюте, ему отчетливо вспомнилось, какой деятельной она была все это время. И голос такой как обычно. Она даже… нет, она определенно напевала, пока они ждали у закрытой двери. А уж ему-то было явно не до песен; впрочем, он вообще редко пел. Открывать рот следует только в подобающем месте и в подобающее время; а крыльцо перед закрытой дверью в зимнюю метель к таким местам не относится.
Ну, допустим, она вышла его встречать… А кому из них больше нужна была эта встреча? Хорошо, допустим, они оба обрадовались. Взаимная помощь. Любимое занятие Сибил. А самому Лотэйру, так уж получалось, приходилось довольствоваться пассивной ролью. Выходит, и сегодня днем?..
Это становилось невыносимым. Ветер молодецки ухнул и с новой силой навалился на окна, подталкивая его к решению. Да, он встанет. В конце концов, сегодня же Рождество! А он еще никогда не проводил рождественский вечер в постели. Он всегда принимал самое деятельное участие в любом затевавшемся веселье. Пожалуй, веселья в этом доме не дождешься, но можно, по крайней мере, рассчитывать на неторопливую беседу, и даже — Аарон, помнится, намекал — на довольно редкое вино. Пожалуй, будет и немного музыки, и кто знает, чего еще. Во всяком случае, он не собирается валяться здесь как забытое полено, когда прочие чурбаны… ну, скажем, веселятся внизу. Сибил должна понимать: если ей и пришлось немножечко помочь ему, то это была минутная слабость; а если это он ее спасал, то глупо спасенной оставаться на ногах, когда спаситель в постели. Опять же, если эта проклятая метель все-таки выставит окно, он сможет быстро перебраться в другую комнату.
Как ни крути, лучше подняться. Все про него забыли: и хозяин, и Генри, и Нэнси, и Сибил — все. Что ж, он спустится; он не будет жаловаться, но если хоть кто-нибудь удивится — он скажет этак небрежно:
«Ну, не лежать же мне в одиночестве…», или так:
«Пока человек не разболеется по-настоящему, ему приятнее быть на людях…», или еще лучше: «Думаю, среди вас мне будет лучше». Главное — выделить голосом это «среди вас», не настолько, чтобы его сочли совсем уж немощным, просто чтобы Сибил и, пожалуй, Аарона кольнула совесть. От Нэнси такого, понятно, не дождешься, а вот на досаду Генри посмотреть будет приятно.