Старсайд
Шрифт:
Он отворачивается, словно мысль о том, чтобы съесть что-то, чего касались мои губы, — участь похуже, чем смерть от яда.
Я закатываю глаза и предлагаю ему другой гриб. Жду мгновение. Второе. Ладно. Хочешь подыхать с голоду? Флаг тебе в руки.
— Знаешь что, я…
Он протягивает руку и забирает его.
Я замираю от неожиданности. Медленно его рука исчезает под капюшоном и маской. Я слышу едва уловимый звук жевания. Глоток.
— Значит, там под всем этим всё-таки есть лицо, — бормочу я
Я поражена тем, что он снова заговаривает. И еще больше удивлена, когда он тянется и берет с моей ладони еще один гриб, стараясь ни в коем случае не коснуться моей кожи.
— В отличие от чего?
Я пожимаю плечами.
— Клюва? Клубка змей? Черной дыры?
Он издает звук, нечто среднее между скептическим «хм» и… почти усмешкой.
— Всё вышеперечисленное вполне сошло бы за лицо.
— Верно. А значит, ты всё еще можешь оказаться монстром под этой маской.
Он не отвечает ни слова. Он не откидывает капюшон и не снимает маску, чтобы удовлетворить мое любопытство. Он просто продолжает брать грибы с моей ладони, пока они не заканчиваются.
— У меня есть еще, — с опаской говорю я, возвращаясь к своим вещам. Как бы сильно я его ни ненавидела, мне нужно, чтобы он был в полной силе. И, возможно, это станет началом настоящего партнерства. Того, где я смогу предложить ему что-то ценное, кроме карты… а он, в свою очередь, передумает насчет моих тренировок.
Я разворачиваю свои листья. Вся моя еда — как на ладони. Я сажусь перед ней. Проходит несколько минут моего пристального взгляда и один его страдальческий вздох, но — к моему удивлению — он присоединяется ко мне.
Хорошо. Это может быть… хорошо. Мы едим в тишине, держа руки как можно дальше друг от друга. Но, по крайней мере, мы не ругаемся.
И вот, когда я уже начинаю думать, что между нами установилось некое подобие перемирия, когда я решаю, что он способен не быть козлом хотя бы несколько минут, он произносит:
— Зачем кому-то вроде тебя так отчаянно стремиться в этот поход?
Я прищуриваюсь.
— Кому-то вроде меня?
Он берет гриб. Отправляет его туда, где, как я предполагаю, действительно находится рот.
— Хрупкой. Слабой.
Надо было оставить его подыхать с голоду.
Ярость закипает под кожей. Мне приходится напоминать себе, зачем я с ним сотрудничаю. Зачем я его кормлю.
— Прошу прощения, но, несмотря на твое бессмертное эго, ты тоже вполне себе человек. Такой же хрупкий, как и я.
Он наклоняет голову — жест абсолютного высокомерия; очевидно, он в корне не согласен с этим утверждением.
Я закатываю глаза.
— Я здесь ради мести, — говорю я просто. — А ты?
Судя по последовавшему молчанию, мой ответ его удивил. Полагаю, это звучит шокирующе. Большинство тех, кто пускается в этот путь, охотятся за магией. Он
— Можно сказать, что у меня схожая цель, — он снова переводит взгляд на разложенную еду.
Я хмыкаю.
— И кто же оказался настолько туп, чтобы тебя разозлить? — спрашиваю я, гадая, видели ли эти безумцы его с мечом в руках.
Очень медленно он снова поднимает голову ко мне. Я чувствую, как его взгляд впивается в мой, хотя и не вижу его глаз. Его голос звучит как зазубренная сталь по камню:
— Не знаю, Арис. Тебе это, кажется, удается довольно часто.
Арис.
Он впервые произносит мое имя, и по коже пробегают мурашки. То, как он это делает… его голос будто одновременно ласкает и высмеивает его… заставляет мое сердце сбиться с ритма.
Но есть кое-что еще.
— Откуда ты знаешь мое имя?
Я никогда ему не говорила. Я даже не уверена, что Смотритель его выкрикивал. И я абсолютно убеждена, что он не помнит тот день, два года назад, когда мы встретились впервые.
Он молчит.
Я не спрашиваю снова. Вместо этого я одаряю его приторной улыбкой, стараясь игнорировать странный трепет в груди.
— Что я могу сказать? Я тебя ненавижу. Уверена, я не первая.
Кажется, моя ненависть его не удивляет. Вероятно, он привык к тому, что враги повсюду. Он просто продолжает смотреть на меня из темноты своего капюшона, и я закатываю глаза.
— Это грубо, знаешь ли. Не снимать капюшон. Я даже не вижу, как ты на меня пялишься.
Рэйкер лишь качает головой и возвращается к грибам.
Остатки еды мы доедаем в тишине. Когда всё заканчивается, я аккуратно складываю лист квадратом. Поднимаю взгляд и, к своему шоку, вижу, что он что-то мне протягивает.
Свою воду.
Мгновение я просто смотрю на флягу. Моргаю. Собираюсь отказаться. Но в итоге беру её. Не сводя взгляда с того места, где должны быть его глаза, я медленно подношу её к губам. Делаю глоток. Стараюсь не стонать от того, как приятно чистая вода стекает по моему пересохшему горлу.
Я протягиваю её обратно, но он встает.
— Оставь себе, — бросает он грубо. И я знаю, что дело не в щедрости или заботе обо мне. Я просто это чувствую.
«Я вызываю у тебя отвращение, верно?»
«Ты даже не представляешь какое».
Он оставил её мне, потому что не хочет пить из того, чего касались мои губы.
Всё следующее утро мы не разговариваем; грязь под ногами постепенно сменяется сухой землей. Любая надежда на чистую воду угасает: багровые ручьи темнеют еще сильнее, превращаясь в густой металлический деготь с маслянистым блеском. Солнце, словно чей-то глаз, сверлит меня взглядом, обдавая нещадным жаром. Мне удается растянуть флягу Рэйкера на большую часть дня, но вскоре жажда возвращается.