Старик Мазунин

Соколовский Владимир Григорьевич

— Холодная, значит. Оно, конечно, ежли по неволе — какая там красота! А куды деться — я уж тут хлопотал, хлопотал, чтоб тебя оправдать, — да сила солому ломит, слышь.

— Ну и дурак был, что хлопотал! — зло фыркнул Валька. — Мальчонку-то ведь я примял.

Мазунин выпучил глаза, разинул рот:

— Как… Как…

Схватил Вальку за рукав, потащил за собой в проулок. Там спросил, навалившись на забор:

— Да ты… врал все, выходит?

— Выходит, врал! — беззаботно отмахнулся Бобров. — Все надеялся чего-то — больно, знаешь, тюрьмы боялся. Теперь дело прошлое, слушай.

… Тогда, отремонтировав

машину, он действительно поехал к гастроному за водкой. На плотине его остановил Костя Бабкин, предложил съездить в лес, где у них рядом были покосы: Костя хотел чистить свой от хвороста, который навалил зимой, заготовляя дрова. Валька согласился, они поехали на покос, немного потаскали сучья и выпили бутылку, что была у Кости. Бобровскую бутылку решили распить дома. Поехали домой. Шедший по обочине дороги мальчик с удочкой вдруг вскинул руку и выбежал на середину дороги. Валька гнал шабко и затормозить не успел. Когда машина остановилась наконец, помертвевший со страху Костя повернулся к Боброву: «Что теперь?» «Теперь молчи вмертвую, понял? — выкрикнул Валька. — Слазь и дуй лесом до дому, а я один поеду. Чтоб от греха подальше…» Сам он — верно — доехал до лежневки, выпил там бутылку и поехал на место, где сбил мальчонку. Не обнаружив его, перекурил на покосе и поехал домой, твердо решив никому ни в чем не признаваться.

— Понял, нет? — весело спросил он Мазунина.

— Понял. Сука ты, Валька. Ить я из-за тебя, можно сказать, душу продал.

— Пошто продал? — удивился Валька. — Ведь если бы не ты, мне, небось, на полную катушку заломили бы!

— Вот то-то и оно! — горько усмехнулся Мазунин.

Тем же вечером он пошел к Косте Бабкину — мужику, с которым Валька ездил на покос. Хотел дознаться, почему он скрыл правду, промолчал тогда. Но тот и слушать Мазунина не стал, послал его подальше, и все.

21

В конце апреля Мазунин начал искать шабашку: надо было заработать денег на отъезд, на обзаведение в новых местах. Тысячу пообещались дать Людка с мужем — за дом, который он им оставлял. Рублей пятьсот было скоплено за зиму. Но полторы тысячи — не Бог весть сколько, и думать не стоит подходящий угол на них заиметь.

Шабашка подвернулась быстро: Андрей Бажин женил сына, и молодые надумали строиться. Отец и сын сами пришли нанимать старика — своей сноровки для строительства было маловато, а Мазунина знали как отличного плотника и печника — честного, старательного.

Строительство начали в мае. Отобрали и привезли лес; выкопали, залили фундамент. Днем Бажины были на работе, Мазунин один сновал по стройке: размечал, подносил материал; тюкался и строгал — готовил задел на вечер. Зато когда возвращались Андрей с Борькой, работа шла ходко: все было отмерено, отрезано — только поднять и положить.

Домой Мазунин приходил поздно, однако отдыхать не торопился: слонялся молча по дому, по огороду, копался в нем, хлопотал возле любимицы — маленькой чахлой яблоньки. Чаще же всего набивал папиросами карманы и отправлялся к новому другу — городскому поэту Николке Шолгину.

Николка жил неподалеку. Прозвище его было Суета — потому что по любому поводу рад он был изречь: «Это все, мужики (или бабы), суета». Но в чем дело — так и не объяснял, усмехался

загадочно. Работал Николка аккумуляторшиком на заводе, жил после смерти матери один, на отшибе.

Стихов Суета писал много. Раз-два в год, обычно к праздникам, ему удавалось их пристроить в районную газету; тогда он важничал, носил номер на работу и по соседям и звал редактора не Михаилом Самсонычем, как все, а Михайлой Кукиным. Но вообще давал свои стихи куда попадется, лишь бы читали — все слава! Писал и по заказу: украшали его творения красочный стенд с фотографиями «Не проходи мимо!»

Ему бы бревна кантовать,Но в вытрезвителе опять!И взор не тот, и сквернословитПо пьянке часто сей Коровин.Ему бы кончить классов восемь,Но залиты вином все очи.

И так далее.

Еще писал стихи и частушки для выступлений самодеятельности:

Уж как наш родной заводЗамарал обилье вод —Очистных сооруженийМы не видим целый год!

И хоть на самом деле очистных сооружеиий не было гораздо больше года, а со дня пуска завода — лет эдак восемьдесят, — Николку это мало волновало. Он жил по другим порядкам, которые окружающие люди усваивали трудно и неохотно. Особенно женщины. К ним Суета относился осторожно, говорил ласково, с придыханием, но женщины почему-то не любили его. Так, дурачком считали. Да и мужики тоже. Мазунин, надо сказать, раньше вообще не обращал на Николку внимания, жумал о нем как о балаболке и никудыхе. Разговаривал с ним редко и только по делу.

Сближение произошло вскоре после возвращения старика из госпиталя. Как-то по дороге в магазин за папиросами он подсел к торчащему на крыльце Суете и за расспросами о заводском житье-бытье вдруг спросил:

— Слышь, Никола, вот что мне скажи: какой душевной смысл ты со своих стихов имеешь?

Николка напыжился и взмахнул было рукой, но Мазунин предложил:

— Давай в избу к тебе зайдем.

В избе он подошел к этажерке, вытащил наугад белый томик, сунул Суете:

— Читай!

— Чего тебе читать?

— А! Что попадет — послухать хочу.

Николка тоже наугад раскрыл книжку и, поднесши ее одной рукой к лицу, отставил ногу, откашлялся и начал:

— Змея почтенная лесная,Зачем ползешь, сама не зная,Куда идти, зачем спешить?Ужель спеша возможно жить?

— Так-с. Теперь, Степан Игнатьич, послушаем ее ответ:

— Премудрый волк, уму непостижимТот мир, который неподвижен.И так же просто мы бежим,Как вылетает дым из хижин.