Старьёвщик
Шрифт:
Апелляции Дамарис исчерпались, равно как и собственность и банковский счет, и ее переправили в камеру в «Конце пути», просторной новой частной тюрьме в Вегасе. Однако в последнюю минуту пожертвование со стороны неизвестного благотворителя задержало процесс, оплатив опротестование и ее помилования, и решения суда. В обеих апелляциях она просила смерти. Пока они рассматривались, Дамарис перевели в новую, только открывшуюся тюрьму, с максимумом охраны и минимумом удобств, для ожидания решения президента. Тем же утром двадцать художников и писателей, музыкантов
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Это была не Гомер. Хотя и собака. Или собаки. И слышал я скорее не рычание, а храп.
Звук шел отовсюду, но царила полная темнота. Я поднялся с колен, осторожно пытаясь не ступить обратно в дыру, из которой только что вылез, и зажег фонарь Вергилия.
Бетонный пол. Проволочные клетки в три яруса закрывали стены за исключением узкой двери за моей спиной.
В каждой клетке сидело по собаке. Все спали. Большинство храпело, другие подвывали, некоторые повизгивали.
Я принялся искать Гомер, клетка за клеткой. Луч света ударил в маленького терьера, тот открыл глаза и затявкал. Лай подхватил сосед по клетке, большой сеттер. Все больше и больше собак присоединялось к хору.
Я понимал, что шум переполошит охрану. Поэтому и заторопился, освещая каждую клетку фонарем. Теперь все собаки проснулись, и большая часть лаяла. Во всех клетках сидели собаки, за исключением одной пустой – сильно меня обеспокоившей – и трех у двери, где содержались крошечные «медвежата», недавно вошедшие в моду.
Гомер оказалась в углу, на самом нижнем ярусе в мелкой клетке, помеченной табличкой «Последняя веранда», рядом стояла аптечка со стеклянной дверцей. Черные глаза-пуговки не открывались.
– Гомер? Она казалась слишком умиротворенной, чтобы ее беспокоить, несмотря на весь шум. На мгновение мне захотелось оставить ее там я закрыть еще одну страницу в своей жизни, страницу о наследстве моего отца (а она щенок щенка его старого пса, которого он оставил нам с мамой). Я протянул пальцы сквозь проволоку и тронул нос, оказавшийся мокрым и теплым. Гомер умирала, и я знал это.
Потом она открыла один глаз, посмотрела на меня и заскулила. Ее глаза изменились, стали большими и карими.
Клетки были заперты. Я вытащил оружие из кармана и использовал его в качестве молотка, чтобы сломать замок. Понадобилось несколько ударов, и все время я шептал:
– Гомер! Давай, девочка! Слышишь меня, старину Шепа?
Она пошевелилась, попыталась встать, но не смогла. Вначале я не понял. Потом вспомнил о «Полужизни». Может, они уже начали применять лекарство?
Я выбил стекло в аптечке рядом с ее клеткой. В отдалении завыла сирена.
На трех бутылочках с таблетками надпись гласила:
За дверью послышались приближающиеся шаги, эхом отдающиеся от голого бетона. Потом крики, уже ближе. И в отдалении все та же сирена. Теперь уже все собаки лаяли – все, кроме Гомер.
– Давай, девочка!
Я схватил ее за ошейник и вытащил из клетки. Гомер сильно ударилась об пол и застонала от боли или, может, от страха. Я потащил ее к дыре посреди пола. Нога вновь отказывалась повиноваться.
Щелкнула дверь. Ручка задрожала и повернулась. Еще больше криков и топота снаружи.
Я пропихнул Гомер в дыру и прыгнул за ней, пытаясь приземлиться на здоровую ногу и использовать ее в качестве амортизатора. Промазал и ударился одеревеневшей ногой, споткнулся в темноте о Гомер. Она снова застонала.
Надо мной появился свет. Собаки перестали лаять.
Подтянувшись, я потащил железную крышку лаза. Та проехала половину пути с жутким скрежетом, потом застряла. Колодец все еще оставался открытым, я видел сквозь него свет и слышал крики.
– Стой!
В колодец ударил луч света.
Я высунул из дыры револьвер и попытался найти курок.
БАМ!
БАХ!
Крики. Свет погас. Собаки снова залаяли. Я сунул револьвер обратно в карман. Вот уж не предполагал, что он исправен!
Уложил Гомер в маленькую красную тележку. Хвост и голова свисали через бортики.
– Говорит охрана! – раздался голос, исходящий словно из бычьего рога. – Вы нарушаете закон! – Уже нет, – прошептал я.
Таща за собой тележку, прокрался в глубь туннеля, в темноту. Я не хотел зажигать свет. Нога отошла, но была горячей, мокрой и липкой. Я обнаружил, что если похлопать в ладоши несколько раз как можно тише, то пальцы перестанут завязываться узлом.
Как только мы завернули за угол, я остановился.
Позади слышался жуткий скрежет железа. Неужели они последовали за нами в дыру? Я снова вытащил оружие. Выглянул из-за угла, шершавого от камней и проволоки.
Свет потихоньку исчезал. Охранники закрывали колодец, а не открывали его. Мы в безопасности.
Пока что.
Я включил фонарь Вергилия и закатал штанину. Нога вновь начала кровоточить. Куппер сделался розовым и блестящим. Я попытался содрать его, однако он будто превратился в часть моей плоти.
Меня терзала жестокая боль, но что делать? Я раскатал штанину, встал, почти врезавшись в вонючий, протекающий потолок туннеля. Гомер лежала в тележке словно большая рыба в маленькой лодке, свисающая через края со всех сторон. В свете фонаря Вергилия ее единственный открытый глаз выглядел карим и мутным. Нос оставался теплым.
– Давай, девочка, – сказал я, и мы принялись спускаться с горы.
Со всех сторон слышалось возбужденное тихое бормотание копателей. Мы миновали выдолбленную комнату, где двое диггеров, оба нагие и исцарапанные, истекающие кровью, вгрызались в стену. Один из них, кажется, был женщиной.