Станкевич
Шрифт:
— А, разве это логично?
— Что?
— На меня ссылаться? Я — один человек; там — другой!
— Нелогично! И верно ты смотришь, — зацепки там есть. И мотивы реальные — могут быть! Это надо работать. А как ты теперь это видишь? Мне их сюда вызывать и колоть? Дескать: «Вот, опер мой накопал: Вы же с Эллой договорились! Мы все видим, все знаем! Договорились, убили, гады! Ремонтик теперь вон, в разгаре, следы заметаем…». Ты так это видишь, Потемкин? Да, может быть, даже и так, — но ты был там. И ничего не сделал! Зачем же ты был?
Потемкин увидел весь мир по-другому. Все понял, и попросил:
— Владимир Иванович, я через три дня приду, хорошо? Сам приду. Или Вам позвоню, еще можно?
— Тридцать первого, до двадцати трех, — еще можно… Все ясно?
— Спасибо. Все ясно!
***
«Тридцать первого?» — не паниковал Потемкин, — Сроки в три дня — оптимальные, кажется, да, в милиции? Вот и Кобзарь мне три дня назначал!»…
С этого и начиналось. Но разве жалел Потемкин?
«Была б цель.! — думал он. Вспоминал он. Он слышал однажды, — А бомбы найдутся. С бомбами, главное — возвращаться нельзя! Детонация при посадке — взрыв. И бомбы, и самолет и летчик — все улетает в небо, при той, бесполезной посадке!».
«Так, с ними я был… — вспоминал он мужчин и женщин, с которыми был, и рассказал Евдокимову, — Значит, мне остается, чтобы не сжечь понапрасну бомбы…».
Худшее оставалось — идти к БОМЖам! К стае -несчитанной, безликой, неопределенной... Но так было надо! Истину, если она там есть- там и нужно искать. Не кому-то искать — ему…
Из-за того, что там найти невозможно: «Стая безликая, дым без огня!» — говорили, и капитан-участковый, и сам Евдокимов — и осталось, по сей момент, преступление нераскрытым. Убит человек, и никто, ничего не знает! Потемкин, давай!
***
«Так», — гулял он по улицам, там, в том районе, где жил Жуляк. А как так? Да, пока что, никак! Он искал: а кто знает, как отыскать, когда надо, БОМЖа?
Невольно, да проходил он вблизи злополучного дома. Фасад свежевыкрашенного флигелька, да и то, краем глаза, как бывший художник, он замечал. И не мог понять: «А зачем?» Анну Ивановну, Олю, Сергея, Кирюху, — всех, не торопясь, он вспомнил… Кирюху хотел бы он, черт подери! Очень хотел бы он видеть!
«Так!» — он остановился. — Кирюха в СИЗО. А СИЗО — в этом же микрорайоне! О, — сделал вывод Потемкин, — это многое для меня решает!».
— Я из Червонозаводского, — сказал он, предъявляя удостоверение, — могу я увидеть вашего спортинструктора?
— Ну, — отвечали на КПП СИЗО, — Пятихатка, спроси, Галушенко есть? Подождите.
Потемкин не меньше, чем пять минут, ждал.
— Потемкин, — услышал он наконец, — дружище!
— Рад, что ты отозвался, Виктор! Иначе я рыл бы яму, — махнул рукой наугад, Потемкин, — оттуда…
— Чтобы попасть к нам, в тюрьму?
— Вот именно.
— Чаще — наоборот! Но, я так понял — тебе это надо?
— Да, надо, и очень, Виктор… Я иду в розыск. Пока что без статуса оперработника —
Не скрывая надежды, поинтересовался: Виктор
— Без этого, что же, — никак?
— Никак.
— А он к нам «пришел» по тому же вопросу? По твоему?
— Нет, арестован совсем по другому делу.
— Проблема! Ты знаешь: допрос, или те же свидания, — это по предписанию, по разрешению. Я в этом плане — бесправный...
— Да есть замысел, Виктор. «Мой друг из райотдела в спортзал приехал, потренироваться». Откажут?
— На КПП не откажут. Но это, лишь первый этап, Потемкин, а там — еще надо думать! Да, что с тобой делать-то, а? Мне отказать тебе трудно! Идем! Но, — Виктор остановился, — ты мне расскажешь, договорились?
— Да. Расскажу.
— Достал? — не слишком-то удивился Мац. — Так и думал. Я что, тебя чем-то обидел? Чего-то тебе не сказал? Так ты, извини, не за мной приезжал! Вот, под что ты копал — я не прятал. А в том, чего ты не знал — глупо было колоться! Не так?
— Да. Все так.
— Не нашел, значит, да, трудяга? Да, не пойму: чего ты из-под меня-то теперь, мил человек, добиваешься, а? Говори, раз пришел! И меня, может быть, услышишь. Хотя, знаешь ли, здесь молчат. Хлебнешь, если будешь работать. Здесь каждое слово выуживать надо. Хотя и, с тобой — это дело другое… Ты куревом угостишь?
— Да, конечно!
С глубокой затяжкой, с большим удовольствием, курил сигарету Мац:
— А ты чем меня слушал? Я ж все сказал! Что, ты нашел во мне друга, и я тебе должен помочь? Человека лепить из тебя? Я? Да смешно — я же рецидивист!
— Из Люхи уже лепил! Маму любить человека учил…
— Вот маму не трожь! Не надо бы… — голос заметно сник на последней фразе. — А может... — Мац тяжело смежил веки, тяжко вздохнул, — Могу и помочь. Зла на тебя мне держать нет резона. Чего уж?... А это кто? — кивнул он на Виктора.
— Это мой друг.
— Друг? А может он выйдет?
Потемкин не сразу нашел что сказать.
— Хотя, если друг, — твое дело, смотри! Я дело сказать мог бы, наедине. Настоящее дело! Смотри, Я скажу: что терять мне? Нечего! Все, на что жизни хватало, уже потерял!
Мац докурил сигарету до фильтра. Гасить было нечего: просто, сгорела…
— Я сел конкретно, Потемкин. Могу это взять на себя. Сделать последнее доброе дело. Ты знаешь, — и даже хочу! Так давай!
— Что, давай?
— Признаюсь, что убил Жуляка, или не понимаешь? Тебя обозвать? И глупостей не говори. Мне их не говори! Все сойдется. Ну я бы не знал этой кухни! Следствие, суд, — совпадет все, сойдется! Усвоил? Чего онемел?
Мац смотрел неподвижным взглядом: в таком никогда не прочтешь правды. Глядя в него, усомнишься — а есть ли вообще она, правда? Правда — может всего лишь выдумка, в которой одни убеждают, другие согласны...