Стандинг
Шрифт:
Проходит несколько минут. Над собой я слышу его дыхание. В пустом доме все звуки заметно усиливаются.
– Ты слышишь, метатель желудей, – снова кричу я злющим – презлющим, брюзжащим голосом. – Тебе крышка. В твоих же интересах не брать на себя лишнее и увеличивать свой пассив, иначе ты никогда на расплатишься с долгами!
Наверху слышится легкий шум шагов. Парень меняет место. Это что, военная хитрость? Я поднимаю свое навостренное ухо: никакой ошибки, он входит в какую-то комнату; слышится скрип половиц под его ногами. Вдруг в тишине раздается выстрел, звук которого, приглушенный глушителем, кажется каким-то глухим, металлическим и даже смешным.
У меня на мгновение появляется
Я решаюсь и, пистолет в руке, палец на курке, голова напряжена, глаза, как у орла, я делаю молниеносный бросок на эту треклятую лестницу. И одним броском перескакиваю половину ступеней. Тут я замечаю, как из одной комнаты крадучись выходит парень гусарского сложения. Без пиджака. На шее шелковый галстук с рисунком под названием «Гибель Титаника», выполненным в естественных цветах. Седые волосы подстрижены «под ершик». Лицо цвета охры. Густые брови. Из ствола пушки идет дымок... Глушитель придает пистолету еще более угрожающий вид. Тип держит пистолет у бедра, на манер наемного убийцы. Теперь до меня доходит, почему он промахнулся в меня. Месье привык палить из определенного положения: от бедра. А когда он стреляет с вытянутой руки, то теряет целкость. Поскольку мне известны его намерения по отношению ко мне, я говорю сам себе (но гораздо быстрее, чем это пишу), что лучше мне его опередить и первым пожелать покоя его душе. И слету открываю огонь. И пока он не успел ничего понять, я всаживаю в него всю обойму. Последним усилием он нажимает на спусковой крючок, и перила лестницы расцвечиваются пунктиром дырочек. После этого парень, который схлопотал восемь моих картечин в свой буфет, делает кульбит вперед. Его голова смешно свешивается с первой ступеньки лестницы, а из вспоротого живота фонтаном хлещет кровь.
Как говорил один мой приятель: «если он любит цветы, то скоро их будет иметь».
Я завершаю свое восхождение наверх и переступаю через тело. Меня продолжает интриговать выстрел из пушки, который я слышал несколько секунд назад. Я врываюсь в комнату, из которой он вышел, и с трудом перевожу дыханье. Передо мной Матиас. Лицо залито кровью... Он сидит на полу, прислонившись спиной к батарее центрального отопления. Рот заткнут кляпом из шелкового платка. Но сейчас этот кляп бесполезен: от пули, которую всадил в его котелок этот громила, у рыжего явно нет никакого желания рассказывать свою биографию. Пуля пробила крышку его котелка, и из раны, пузырясь, вытекает кровь. Будто его мозг пускает пузыри. От крови рыжая шевелюра приобретает пурпурный цвет. В этот момент он чем-то похож на клоуна. Я становлюсь перед ним на колени и прикладываю руку к груди. В груди что-то бьется.
Что же ты, малыш! Ведь ты так гордился своей нескладной женушкой, которая с таким желанием ждала своего пацана!
Где-то рядом слышится шум. Это Толстый берет штурмом бастион. Он уже проник на второй этаж через окно, предварительно разбив в щепки жиденькие ставни. Он входит в комнату. В руках у него кольт-компостер, изготовленный для пробивания дырок на билетах.
– Сюда! – зову я его.
Он замечает окровавленное тело, и его лицо странно бледнеет.
– Матиас, – бормочет он. – Это сделал тот гад в коридоре, которого ты пришил?
– Увы! – с горечью говорю я. – Этот тип понял, что ему конец и решил убрать Матиаса, чтобы тот ничего не сказал!
Его Башковитость внимательно рассматривает рану.
– Для преподавателя по пулевым отверстиям, – говорит он, – на самом деле печально вот так заканчивать свою жизнь!
И, продолжает,
– Постой, может быть, еще есть какая-то надежда. Он еще жив. Мне думается, что под таким углом пуля должна скользнуть вдоль затылочной кости и выйти наружу!
Я рассматриваю рану повнимательнее.
– И правда, она вышла, эта пилюля: видишь, она застряла в плинтусе, возле батареи. Скорую помощь! Быстро!
Через полчаса Матиаса на скорой доставляют в госпиталь Эдуарда Эррио, где ему будут делать трепанацию черепа. Его тестю не остается ничего другого, как созвать дежурных серафистов на траурную обедню с певчими и музыкой. Сейчас именно тот момент, когда следовало призвать на помощь всех святых, всех ангелов-стражей порядка, дипломированных архангелов, потенциальных блаженных, а также все Святое семейство: Господа Бога, Его Сына, Святой Дух Элуа, Марию, Иосифа, осла и все такое прочее, чтобы дежурный хирург совершил маленькое чудо.
Берю и я очень подавлены. Этот трагический случай внезапно опустошил нас. Все происходило так мирно. Спокойная слежка, а потом – вдруг все перевернулось, и мы стали свидетелями драмы. У палача Матиаса при себе не было никаких документов. Служба криминалистики, в соответствии с ее функциональным предназначением, сейчас занимается опознанием этого типа. Долоросы в гостиницу «Стандинг» еще не вернулись. Я отдал приказ устроить в гостинице засаду и, если они вернутся, арестовать их. Мне не терпится пролить свет на эту историю. А вам, мои красавицы, разве нет, скажите? От этих таинственных аккумуляций (как говорит Берю) у вас в замыкателях бегают мурашки. И вы хотели бы иметь чистую совесть во всей этой истории (хотя бы раз в жизни, плутовки вы мои). Ну, что ж, вам придется сделать как Шарль, то есть, набраться терпения и ждать, чтобы узнать всю правду о господине Икс.
– Надо срочно ехать в школу и найти этого типа, – волнуется Берю.
– Хорошо, Малыш.
И мы едем в школу Сен-Сир.
Пока мы преодолеваем первые подъемы Золотой горы, Берю сам с собой ведет такой разговор:
– А ты не думаешь, Сан-А, что в глубине души Матиас чувствовал, что с ним что-то случится?
Пораженный таким открытием, я шепотом отвечаю:
– Правда, Толстый, он это чувствовал.
– Что же он такое знал, из-за чего они закрыли ему говорильник пулей?
– Ои ничего не знал, но они думали, что он что-то знает.
– И что же? – простодушно спрашивает Невыразимый.
Я испускаю ртом звук, который другие предпочитают производить своим южным полушарием.
– В тот день, когда мы это будем знать. Толстый, правда будет записана огненными буквами на фасаде школы!
Берю улыбается.
– Этот день, парень, не так ух далеко, – обещает он. – Я тебе клянусь, что очень скоро, дай мне только переброситься парой слов с этим проворным малым, ты получишь самую достоверную информацию.
Увы! Его оптимизм, по крайней мере, не совсем ко времени, потому что наш клиент еще не вернулся в школу, «al school», как говорят жители Великобритании, которые бегло говорят по-английски!
Начинается долгое ожидание.
Товарищ Ракре дает мне кое-какую информашку об этом слушателе. Это некто Авель Канто, уроженец Бордо. В школу прибыл недавно. Я мчусь к директору и прошу у него личное дело этого парня. Он признается мне, что уже с самого моего приезда он знал, кто я, и я благодарю его за соблюдение тайны. Из дела Канто ничего особо важного для себя мы не узнаем. Он был секретарем в одном из комиссариатов пригорода Парижа, а до этого – инспектором в Бордо. В краткой справке он характеризуется положительно, как ценный работник. Это и смущает больше всего, правда?