Стань моим монстром

Олешкевич Надежда

Обычно ночи тихие в начале лесов, возле поллов и полша. В поселениях после захода солнца люди не ходят по улицам, а если это происходит, то в полном молчании. Все эти меры предосторожности введены для того, чтобы с легкостью услышать момент нападения и быстрее устранить малейшую опасность для жителей.

Здесь же, в глухом лесу, где звери живут по своим правилам, давно обосновались и не ожидают прихода людей, они шумят, словно только сейчас настал день и самое время бодрствовать. Кто-то воет, стрекочет, лает, пищит, свистит и звенит, гудит. Так много звуков, таких непривычных, необычных, незнакомых и часто пугающих, что никто

из нас не сомкнул глаза этой ночью.

Хоть и стояли на стороже по очереди, все равно лежали недалеко друг от друга, отчетливо слыша не только своего соседа, но и живых обитателей леса, со всех сторон окружающих нас.

Именно в эти долгие часы понимаешь насколько ты мелок и жалок по сравнению с ними. Те в любой момент могут просто собраться вместе и в раз стереть все остатки человеческой расы, которых насчитывается не так уж и много. Хоть и занимаем самую большую территорию, но по количеству скоро будем уступать нашим соседям, а те не упустят возможность в определенный момент напасть, заняв самое уютное местечко возле моря.

Мы пару раз видели чьи-то силуэты, пробегающие невдалеке. В такой момент задавался вопросом – правильно ли сделали, что разделились. Страх за себя и остальных закрадывался в душу, пытался там обосноваться, ужиться и завладеть затем всем телом. Он даже потянул свои ручонки к мыслям, направляя те в нужное только ему русло, заполняя внутренний взор самыми ужасными картинами, которые могут приключиться здесь и сейчас.

Мы долгие пять лет обучались, чтобы бороться с животными. Изучали все их сильные и слабые стороны, повадки, привычки, образ жизни и места обитания. Нас готовили именно к такому, не раз говорили, что это дело не для слабаков, предупреждали и часто отговаривали. Но только сейчас, в самом центре, среди множества этих тварей, эти слова доходили именно в ту часть сознания, к которой пытался долгое время пробиться Охари.

Нет, я не собираюсь отступать. И дальше буду проходить испытания, намереваясь стать Анахари. Но кто не боится, тот и не живет вообще. Страх – неотъемлемая часть каждого существа. Акотры вон не переносят свет, поэтому и обитают только в темных пещерах, нападают на поселения через подземные тоннели, которые предварительно прорывают. Герни боится замкнутого пространства, Карм – остаться одному, а Люмен – большого кострища. Каждый из них может на некоторое время побороть этот страх, но все равно стремится лишний раз обходить стороной неприятные предметы, места или быстрее ищут чье-то общество.

У меня тоже они есть. Я всегда боялся не дотянуться до чего-то: лежащего недалеко кинжала, когда надо мной нависает страшный зверь, намереваясь откусить голову; выступа на горе, из-за этого падая в пропасть, натыкаясь в конечном итоге на какой-то острый камень и разламываясь пополам; спасательную веревку; поданную руку; любой предмет, который сможет меня спасти. То есть я боюсь упустить последний шанс перед неминуемой гибелью, сделать роковую ошибку, жестоко поплатившись за это.

Мне часто сниться сон, где я падаю спиной вниз, тянусь рукой к кому-то, но не нахожу в этом человеке спасения. Каждый раз просыпаюсь в испарине и долго пытаюсь унять дрожь в руках, которые только что почти дотянулись до спасительной ладони. Но в этом кошмаре я умираю. Приземление всегда разное, но конечный итог одинаков.

И это очень странно. Ведь жизнь я никогда не ценил. Умирают у нас часто, и меня вскоре постигнет эта

участь. Но боюсь именно последнего мига, который и приведет к этой самой смерти.

Возможно, она придет ко мне уже утром, когда придется сражаться с очередным монстром, одним из опаснейших из ныне известных. Или нет.

Глава 8 Выход гатагрии

 Утро обещало быть долгим. Таким, когда прошло всего лишь два часа после рассвета, а ты словно всю жизнь пережил, успел побороть себя, желание спать, испытывал страх, частично голод, вставал и падал, вытирал проступивший пот, сплевывал, настраивался на победу и отметал мысли о поражении.

Я страшился этого дня. С самого начала пребывания в Рядах нам сказали с кем придется бороться в самом конце. Это знание вызывало какую-то эйфорию и нервное вздрагивание одновременно. Ведь, поборов монстра, тебе почти никто не будет страшен. Ты встретишься с самой смертью, черной тенью, жесточайшим убийцей в Калдиморе. Заберешься, как это сейчас сделал я, на гору, найдешь обитаемую пещеру, аккуратно ступишь на усыпанную мелкой крошкой темно-серую неровную поверхность и посмотришь в эти налитые кровью глаза, сдерживая волнение, пытаясь не показать свою слабость. Пять лет прошло, и вот я здесь.

Опустился на одно колено, сразу же прощупывая рукой покрытую утренней влагой крошку, осыпавшуюся откуда-то сверху. Бросил взгляд в темноту пещеры, откуда ко мне начали медленно приближаться обжигающие холодом глаза. Казалось, от одного контакта с ними ты покрываешься сковывающей коркой, медленно затягиваешься внутрь, падая в зияющую бездну без возможности когда-нибудь оттуда выбраться.

Гатагрия знала. Она не могла не учуять, не услышать, не догадываться о моем присутствии. Я уверен, что еще когда находился внизу, только начинал вскарабкиваться, животное меня уже ждало. Мимо нее нереально проскочить незамеченным.

Вдох-выдох.

Ты сможешь. Надо забыть о любом проявлении страха, подавить, стать незнакомцем для него. Он только придаст ярости животному, поможет увидеть преимущество надо мной. А вот решительность в глазах – верный способ противостояния. Зверь чувствует каждую эмоцию, словно она имеет свой запах, определенный вкус, может подпитывать и наоборот ослаблять.

 Я видел, как животное медленно выплывало ко мне, словно нехотя отделяясь от тьмы, являясь частью ее. Черный переливающийся на свету нос подергивался, принюхиваясь, а приоткрытая пасть показывала четыре грязно-желтых клыка, которые уже готовы проткнуть мою кожу, лишь бы хозяйка попробовала на вкус кровь, что еще течет в моих жилах.

Огромный зверь плавно приближался, бесшумно опускаясь на свои большие лапы с длинными когтями, показанными лишь наполовину. Шерсть у того стояла дыбом, грива на концах словно накалилась и вот-вот воспламениться. Глаза животного пристально смотрели в мои, а из груди слышалось протяжное тихое то ли рычание, то ли шипение. Хвост ходил из стороны в сторону, а крылья только частично были расправлены, означая полную готовность к любому моему действию. На морде гатагрии виднелись шрамы, рассекающие веко, лоб, нос, такие глубокие, что, казалось, после них нет никакой возможности выжить. Но она смогла. И только поэтому сейчас идет вперед, иногда облизывается, подготавливая жертву к неминуемому, и вскоре останавливается, ожидая моих действий или готовясь к прыжку.