Стань моей
Шрифт:
— Привет, разбойница. — Муж подмигивает Лене, а затем опять поворачивается ко мне. — Малыш, ты не заболела? — Он садится на диван и вытягивает руки, чтобы Леночка поползла к нему, я же немного потерянно поднимаюсь с пола. — Она уже до хрена сколько месяцев ползает, — недовольно произносит Макс, а затем все же поднимает дочь на руки. — Мне кажется, ты слишком много сидишь в четырех стенах, — замечает Макс, но я уже его не слушаю, я смотрю на Лену.
Она очень любит нечастое внимание своего отца, а потому сразу же начинает ему что-то мило рассказывать. На своем, конечно же, тарабарском.
— Просто мужчины устроены по-другому, — шепчу я себе под нос, возвращаясь к приготовлению сырников — завтрака для Максима.
В том, что Макс любит Леночку, я ни капли не сомневаюсь. Нашу малышку просто невозможно не любить. Но все же обида больно скребет в груди. И я в который раз повторяю себе как мантру. Специально шепчу это вслух, стараясь поверить своим же словам:
— Просто мужчины устроены иначе.
Мужчины не замечают смены цвета волос, а ползающий ребенок для них в любом случае ползающий. Разве можно ползать как-то по-разному? И неважно, что Лена иной раз, по полдня стоя в кроватке на четвереньках, раскачивалась из стороны в сторону, но никак не могла сделать ни единого шажочка вперед. Не получалось у нее, и все!
Я медленно выдыхаю, провожу ладонью по лбу. Где-то на периферии сознания я понимаю, что реагирую слишком остро и неправильно. Истинная женщина и хранительница семейного очага все спокойно объяснила бы и указала бы Максиму на разницу. Но я не могу. Чувствую, что еще немного — и меня разорвет от переизбытка чувств, которые я с трудом осознаю. Я второй раз за утро отшвыриваю в раковину деревянную лопатку и иду в спальню за телефоном. Майя обычно встает в семь, садик к ее дому расположен очень близко. Значит, она еще спит, но я все равно напишу сообщение ей сейчас, а потом просто буду дожидаться ответа.
Поднимаю телефон, и, как только его экран оживает, я, напротив, застываю. С неизвестного мне номера светится четыре входящих сообщения.
Телефон считывает мое лицо, и на экране тут же становится виден текст сообщений.
«К номеру твоего телефона привязана банковская карта, поэтому, если ты заблокируешь мой номер везде-везде, я буду переводить тебе по копейке каждый час и там писать глупые сообщения».
«Хорошо, могу и не глупые))»
«Ты спишь, да?»
«Или я уже в черном списке?»
Пока я читаю сообщения, улыбка на моем лице становится настолько широкой, что скулы начинают болеть. Я смахиваю одно из сообщений и захожу в диалог. Меня не обижает его заявление про копейки, потому что я понимаю: он шутит и, наоборот, пытается не обидеть меня якобы подкупом, а ведь в мобильных приложениях банков действительно есть такая функция, как сообщение к платежу, но я даже не задумывалась никогда, что ее можно использовать в такой ситуации.
«Сегодня Леночка впервые поползла на четвереньках», — пишу я ответ, сама не понимая зачем. Степан — а в том, что это именно Степан, я даже не сомневаюсь, — написал мне вчера в десятом часу вечера, я уже спала. Сейчас слишком рано, да и вообще мое сообщение смахивает на бред сумасшедшего.
Но в конце концов я трушу — тянусь к сообщению, чтобы удалить его, пока адресат не увидел, но в этот момент галочки под сообщением синеют, и я понимаю, что Степан прочитал его.
Тахикардия в этот момент меня практически оглушает. Сердце учащенно стучит в ушах, висках, затылке и даже в пятках, я крепче сцепляю пальцы на телефоне и начинаю нервно жевать нижнюю губу. Я не вижу ничего вокруг, только диалоговое окно переписки, и даже оно словно становится мутным, когда всплывает новое входящее сообщение.
«Хм-м, какое ценное умение появилось у Лены. Нас в армии учили переползать только на получетвереньках, на боку либо же по-пластунски. Наверное, берегли наши колени».
Я смеюсь и буквально оседаю на кровать. От облегчения кружится голова, пульс не спешит замедлиться или хотя бы выровняться, а я печатаю ответ, краем взгляда замечая ползущую ко мне дочь. У нее в руках грызунок, и с ним ползание дается ей намного труднее, она почти каждый раз опять падает на живот. И тогда я пишу, осененная догадкой:
«Наверное, все дело в автоматах, с ними в руках на четвереньках не поползаешь».
«Действительно. Но разве Лена ползает без игрушек? Это же совершенно неинтересное занятие».
Я опять смеюсь. Перебираю в голове возможные ответы, когда из кухни доносится ругань Макса. И я только в этот момент начинаю чувствовать неприятный запах гари. Настолько я погрузилась в переписку.
И сожгла сырники! Забыв их на плите.
Телефон летит на диван, а я в кухню. Быстро включаю вытяжку, вырубаю плиту и выкидываю сырники в мусорное ведро. Максим все еще ругается, что теперь ему нужно переодеваться, ведь вся его одежда провоняла гарью. И если до этого момента я собиралась по-быстренькому поджарить ему хотя бы яичницу, то после его слов я мстительно хмурюсь, распахиваю окно на кухне, закрываю дверь, подпираю ее пледом снаружи и поднимаю Лену с пола.
Хоть сквозняк теперь будет не так уж и ощутим, но все же продуться Леночке как нечего делать. Дочь сначала возмущается, но я быстро увлекаю ее маленькой деревянной пирамидкой и домиком-сортером, в который мы с ней по очереди начинаем закидывать разноцветные шары, квадраты и треугольники. Я увлечена игрой с дочерью, но все же то и дело поглядываю на телефон, испытывая просто адское желание продолжить странную переписку, а Максим впервые за все время нашего с ним брака уходит на работу голодным.
Глава 3.2
Ответить Степану мне удается только через два часа, после того как я укладываю Леночку на первый сон. Прежде я только и делаю, что поглядываю на экран телефона, раз за разом перечитываю мои и Степана сообщения, и каждый довольно жмурюсь.
Я понимаю, что это неправильно — общаться с посторонним мужчиной. Я все еще помню, что я в браке. Но как же хочется ненадолго об этом забыть, для того чтобы просто пообщаться. Это же обычная переписка. Ну что в ней криминального?