Стальные перья
Шрифт:
– Кто бы сомневался! – взъерепенилась гарпия. – Конечно, ты на стороне рыжей лошади! Предатель.
Теонард задумчиво потер кончик носа и вопросительно взглянул на горгону.
Эвриала повелительно произнесла:
– Оставьте нас! Пожалуйста, – добавила она уже мягче. – Мы сами разберемся.
Когда все разошлись, горгона набросилась на Аэлло – в трепетном, бархатном голосе Эвриалы так и звенит тревога напополам с отчаяньем:
– Что происходит? Где ты была всю ночь? Аэлло! Ты могла хотя бы предупредить меня, что не прилетишь
– У ихтионки, – невпопад ответила Аэлло, игнорируя остальные вопросы.
– А с волосами что?
– Эта рыжая лошадь покрасила, – пробубнила Аэлло, ковыряя носком сандалика землю.
– Как покрасила? Почему?
– Ну, – протянула гарпия, тоскливо провожая глазами косяк гусей, летящий по небу. – Наверно, за то, что я ее случайно подстригла.
– Что?! – изумилась горгона.
– Да, наверно из-за этого, – подтвердила гарпия, продолжая наблюдать за гусями. – Вряд ли просто сдуру.
И Аэлло помахала рукой гусям.
– Там у меня гусь знакомый, – сообщила она хлопающей ресницами горгоне. – Даже два.
Эвриала прижала пальцы к вискам, нахмурилась. Молочно-белая кожа потемнела, темные бархатные глаза нехорошо сверкнули медным отблеском.
– Аэлло! Может, хватит?! – голосом, не предвещающим ничего хорошего, проговорила горгона. И виновато добавила: – Ведешь себя, как ребенок!
Аэлло насупилась.
– Я разве виновата? Эта лошадь рыжая первая начала! Я, между прочим, тебя защищала!
Эвриала медленно закрыла и открыла глаза. В бархатном голосе зазвучала медь.
– Вот как? Меня, значит, защищала? А кто просил тебя?!
Гарпия промолчала. Но ресницами захлопала с утроенной силой.
– Аэлло! Или ты рассказываешь все по порядку, или…
– Рассказываю, – сказала Аэлло, на всякий случай шмыгнув носом.
Отлично отработанный трюк на этот раз не прошел, добрая горгона смотрела на Аэлло недовольно и требовательно. Поэтому пришлось поведать все, с самого начала: как стучалась в башню к Главе, как никто не открыл, как проходящий мимо гном сказал, что Теонард с Брестидой поехали в южном направлении, как увидела их на речке, как нечаянно, совсем-совсем нечаянно сбрила пучок с макушки Брестиды, и как та в отместку подло покрасила ее в розовый…
По мере рассказа Аэлло лицо Эвриалы вытягивалось, а в глазах плескалась тревога.
Когда Аэлло закончила живописать драку, пожаловавшись на вероломство хранителей, которые спасли амазонку от справедливого возмездия, горгона замахала на нее руками.
– Ты совсем еще ребенок, Аэлло! – гневно возопила горгона. – Ты ничего, ничегошеньки не понимает в жизни! В отношениях! В отношениях хранителей!
– Как это не понимаю, – попробовала возмутиться Аэлло, когда горгона одернула ее.
– Помолчи, пожалуйста! Я услышала достаточно! Ты должна немедленно извиниться перед Брестидой!
– Да она меня чуть
– Да, извиниться! – продолжила горгона. – Ты что, не понимаешь? Твой дурацкий, необдуманный, детский поступок может внести раскол между нами!
На вопрос Аэлло, и что же тут такого, горгона грустно проговорила:
– А мир между хранителями итак постоянно на грани… В прошлый раз Каонэль еле удалось сохранить баланс! И если из-за твоих детских выходок хрупкий мир пошатнется, пеняй на себя!
Аэлло потупила зеркальца глаз, принялась чертить носком сандалика линии на песке.
– Так ты извинишься? – мягко спросила горгона.
Аэлло в ответ скривилась, словно у нее разболелся зуб, и с тоской посмотрела в небо.
Горгона зло проговорила:
– Если так, то я сама полечу и попрошу за тебя прощения! И знаешь, что? Тебе должно быть стыдно! Если доросла… до своих лет, и так и не научилась до сих пор отвечать за свои поступки.
Не успела Эвриала расправить крылья, как гарпия виновато буркнула.
– Ладно уж, я сама…
Клюнув горгону, пока та не опомнилась, поцелуем в щеку, Аэлло распахнула крылья, и, оторвавшись от земли, взмыла в небо.
***
Чем ближе Аэлло подлетала к Южной речке, тем большей тяжестью наливались крылья.
Мышцы спины и крыльев казалось, вот-вот сведет судорогой, а в животе недовольно урчало. Стоило подумать о пышных, румяных пирогах Эвриалы, что одиноко томятся где-то там, в дереве Каонэль, рот наполнялся слюной, очень хотелось посмотреть, а потом и повернуть назад.
Вытянутые ноги отчего-то болтались и казались вовсе какими-то неудобными.
Пальцы рук сжимались и разжимались, сами собой складываясь в знаки. Причем, если на одной руке знак складывался в фигуру, означающую съестное, то другая рука тут же принималась изображать мольбу, а когда съестное переходило в «тихо!» пальцы другой руки одновременно изображали «покорность».
Хуже всего, что внимание ускользало: взгляд то следил за пролетающими внизу птицами, что носятся с распахнутыми клювами за насекомыми, то останавливался на прогалинах между деревьями, то перед глазами снова представали пироги, так явно, что Аэлло почти ощущала исходящий от них жар, а ноздри трепетали от умопомрачительного аромата.
Стараясь не думать, как она будет извиняться перед амазонкой, и поэтому думая об этом с особенной горечью, Аэлло помотала головой, бормоча под нос слова извинения, которые почему-то больше походили на ругательства. Ветер, казалось только этого и ждал: стоило гарпии забубнить, как он тут же набил открывшийся рот волосами. Отплевываясь и ругаясь в голос, гарпия пошла на снижение.
Подошвы коснулись земли, колени спружинили, Аэлло оправила задравшееся платье, прижимая белую ткань к бедрам, и уставилась на ворга.