Сталкер-югенд
Шрифт:
Мне хана! Мне хана!
– трясся человечишка и никак не мог преодолеть жесткой скованности своего пальца. Палец превратился в ледышку. потому все попытки выстрелить не удавались. Сунул палец в рот, погреть. Ему он напомнил кубик льда из стакана допитого виски.
Дыхание.... Громкое... Хрипящее. Его собственное? Нет. Раненого? Но раненых нет на ближайшие двадцать метров. Есть ли они дальше? Возможно, но тогда он бы не слышал жуткое хрипение. Будто заядлого курильщика заставляют бежать марафон. Прокуренные дырявые легкие шипят и свистят, надрываются в пустой работе насытить кровь кислородом. Так
Тасман!- решил человечишка и почти умер.
– Тасман!!!!
Зверь остановился в шаге, роняя слюну из зубастой пасти. Он не мог не видеть человека, но почему-то не видел. Он не мог не учуять человека, однако на этот раз чуткий нос изменил. Он не мог не уловить флюиды страха, но остался к ним равнодушным. Тасман присел почесать за ухом. Потянулся и зевнул. Улегся, положив морду на лапы. Он не отличался от обыкновенной дворняги. Обыкновенной.
Человечишка захотел отодвинутся подальше. Но само желание, одна только мысль шевельнуться, парализовала. С ужасом ощутил что не дышит. Совсем! Не может себя заставить, из-за зверя улегшегося рядом.
Я умру! Я умру!
– пугал человечишка сам себя, но никак не мог напугаться достаточно, вздохнуть. Быть бездыханным, значит не позволить тасману обнаружить себя. А если зверь не обнаружит его, он проживет дольше. Человечишка отпускал себе минуты жизни и находил срок просто огромным. Ведь в противном случае счет велся бы на мгновения! Вновь задышать удалось, когда понял, уверовал, он не интересует тасмана, как не интересует сытого кота дохлая мышь.
Образовался и нарастал гул. Равномерно, набирая скорость и мощь. Кто-то открыл шлюз и, в тоннель хлынула вода. Плескала в потолок, обдирала стены, подбирала и подхватывала мусор, обрывки кабелей, разбитые ящик и многое и прочее и несла к человеку.
Вставай! Беги!
– командовал настрадавшийся от страхов инстинкт, но человечишка не двигался. Странный звук. Странный для воды... Теперь явственно различался не плеск, но писк и топот. Топот и писк. Живая волна набирала скорость, перед тем как обрушится на человека, смять его, сбить, погрести под собой. Человечишка уткнулся головой в колени? Трясущиеся руки никак не могли упереть пистолет в висок. Ствол все время съезжал куда-то за ухо.
Живая волна свернула в сбойку, утаскивая за собой длинный хвост звуков и отголосков.
На Добряны, - определил он конечную цель потока. Станция уровнем выше. С полом красного гранита, арками-проходами, мозаикой женщины и ребенка, змейкой светильников, хорошей удобной лестницей, колоннами-вазами, люстрами со звездами, широким вестибюлем. Когда-то там было тесно от ларьков и ларечков, сейчас ничего нет, разве что сквозняк метет обрывки газет и журналов, а из углов тянет ссаньем. Человек, на этот раз спокойно и осознано впихнул ствол в глотку, больно стукнув по губе. Рассек. Обругал свою неосторожность. Обитатели темноты чувствительны к запаху крови.
Что-то упало сверху. Он прислушался, прежде чем цапнуться рукой. Мелкая тварь, цепляясь за ткань крохотными коготками, полезла к шее. Человек пробовал стряхнуть парашютиста. Но холодное скользкое тельце ловко ускользало из-под хлопков и уворачивалась из-под пальцев.
За всей этой возней упустил важное. Шли двое. Разнобой в шагах позволил определить точное количество. Их двое, а не трое или четверо или больше. Человек непроизвольно отсчитал до десяти. Словно сотворил какое-то заклинание.
Одни приволакивал ногу. Второй очевидно более массивный, все время задевал плечом вентиляционный короб. Будь это люди, включили бы фонари. Неприметно включили. Значит, идут не люди. К нему! За ним!
Остановились. Человек в центре их внимания.
Им двигал не рассудок, но отчаяние. Одолев панику, пополз на четвереньках. Не осознавая направления, не в поисках укрытия. Полз и полз. Двигался, пока не влез рукой в развороченную человеческую плоть. Хлюпнула кровь, продавились кишки. Это как опустить руку в аквариум с водой или лужу. Человек затравлено облизнул кровь с пальцев. Её не с чем не перепутаешь. Ни с чем! Кровь всегда кровь. Внимание к человеку тут же ослабло. Свершаются естественные вещи и наблюдать незачем. Человек обрадовано продолжал макать и обсасывать окровавленные пальцы, успокаиваясь и обретая уверенность, теперь все сложится хорошо. Простое действие и он сошел за обитателей темноты. Ничего сверхсложного.
Время тянулось и во рту накапливалось мерзкое ощущение ржавчины, а в желудке сытая тяжесть. Сытость успокаивала и человеку стало казалось, в тоннеле никого нет и никогда не было. Все что слышал и якобы видел, ему померещилось.
Открытие перенаправила поток мыслей человека. Он прекратил облизывать пальцы, устало потер лоб, повздыхал и принялся размышлять, по детской безобразной привычке грызя ноготь большого пальца. Дурной привычка казалась не только человеку. Кому еще? Чтобы ответить, надо быть одним из тех, кто в темноте. Не прячется. Живет.
13.
– Все-таки выпасли, - зло выдохнул Паха, поднимаясь с сырой земли.
– Один вон там шел...
...указал на едва заметный след. След-то - мысок сапога.
– ...Второй позади...
...от этого отпечатка и вовсе лишь трава примята.
– ...Третий с другой стороны...
...ветка не сломлена, но согнута. Ветер так не заплетет и сама тоже не перекрутиться.
Без малого второй час Паха и Чили шли по следу раненого фермера.
– А почему фермер?
– удивилась Чили. Как можно определить по следам человека кто он?
– Гусятники так не ходят. А уж в одиночку и вовсе редкость. Не умеют. Необучены. До первого леска доберутся и то с оглядкой. Про городских или еще откуда..., - Паха глянул на Чили, понимаешь о ком толкую? Девушка поняла. О тех кто не хера не смыслил, где оказался и не разумел что вокруг творится.
– ...вообще молчу. Их вороны заклюют, те не отобьются. Не вороны кто другой. Самоед стольких следов не оставит. Давно бы оторвался. Его на чистом лугу и то не всякий приметит. Потому фермер. Вроде все правильно делает, а как-то...