Сталин

Рыбас Святослав Юрьевич

Восемнадцатого августа 1930 года был арестован соратник и близкий друг М. Н. Тухачевского Н. Е. Какурин, бывший начальник штаба Западного фронта во время советско-польской войны и командующий сводной кавалерийской группой при подавлении крестьянского восстания на Тамбовщине. Поначалу следствием было установлено, что любовница Какурина, красавица цыганка Мелехова-Морозова имеет связи с западными спецслужбами, у нее часто проходили вечеринки, на которых присутствовали многие военные. На допросе Какурин признал, что его симпатии «теоретически склонялись к правому уклону».

Хотя подозрение по поводу контактов с зарубежными агентами в ходе

следствия отпало, дальнейшие допросы Какурина раскрыли более тревожную картину. Он показал, что Тухачевский при обсуждении политической ситуации говорил о возможном военном перевороте и установлении военной диктатуры, а в отношении лидера страны высказывался так: «Возможна и такая перспектива, что рука фанатика для развязывания правого уклона не остановится и перед покушением на жизнь самого товарища Сталина».

Получив это признание, следствие стало искать улики против Тухачевского, и Какурин сделал следующее заявление: «Сейчас, когда я имел время глубоко продумать все случившееся, я не исключу и того, что, говоря в качестве прогноза о фанатике, стреляющем в Сталина, Тухачевский просто вуалировал ту перспективу, над которой он сам размышлял в действительности» ²¹⁴.

Десятого сентября председатель ОГПУ Менжинский сообщил Сталину: «Арестовывать участников группировки поодиночке — рискованно. Выходов может быть два: или немедленно арестовать наиболее активных участников группировки, или дождаться вашего приезда, принимая пока агентурные меры, чтобы не быть застигнутым врасплох. Считаю нужным отметить, что сейчас все повстанческие группировки созревают очень быстро, и последнее решение представляет известный риск» ²¹⁵.

Сталин отреагировал не сразу, что подтверждает отсутствие у него признаков неуверенности и паники.

Двадцать четвертого сентября в письме председателю ЦКК Орджоникидзе он высказал свои мысли по этому поводу: «Стало быть, Тухачевский оказался в плену у антисоветских элементов и был сугубо обработан тоже антисоветскими элементами из рядов правых. Так выходит по материалам. Возможно ли это? Конечно, возможно, раз оно не исключено. Видимо, правые готовы идти даже на военную диктатуру, лишь бы избавиться от ЦК, от колхозов и совхозов, от большевистских темпов развития индустрии. Как видишь, показания Орлова и Смирнова (об аресте ПБ) и показания Какурина и Троицкого (о планах и «концепциях» Троцкого) имеют своим источником одну и ту же питательную среду — лагерь правых. Эти господа хотели, очевидно, поставить военных людей кондратьевым-громанам-сухановым. Кондратьевско-сухановская-бухаринская партия — таков баланс. Ну и дела…

Покончить с этим делом обычным порядком (немедленный арест и пр.) нельзя. Нужно хорошенько обдумать это дело. Лучше было бы отложить решение вопроса, поставленного в записке Менжинского, до середины октября, когда мы все будем в сборе» ²¹⁶.

Сталин сделал вывод: «правые» в руководстве партии сблокировались с «правыми» экономистами (уже арестованными) и готовят военный заговор.

Обратим внимание на письмо Молотову от 1 сентября 1930 года. В нем Сталин писал о том, что «поляки наверняка создают» блок балтийских государств для войны с СССР, и предлагал увеличить армию на 40–50 дивизий, а также максимально увеличить производство водки для получения дополнительного финансирования.

Здесь главное, конечно, не водка, хотя в 1929–1932 годах денежная эмиссия выросла в четыре раза,

выросли и налоги, и производство алкоголя. Главное — реальная угроза интервенции, которая в сочетании с внутренними противниками ставила Сталина перед трудноразрешимыми проблемами.

В других письмах Молотову он нажимает: обеспечивай хлебозаготовки, обеспечивай экспорт зерна, «иначе останемся без наших новых металлургических и машиностроительных (Автозавод, Челябзавод и пр.) заводов».

Из писем периода августа–октября 1930 года видно, как тревожно его сознание и как масштабно его видение реальности. К нему стекается информация ОГПУ, ЦК, наркоматов. Он следит за всем.

Сталин понимает, что превосходит соратников работоспособностью, ответственностью, проникновением в детали (он даже указывает, каким способом, ударным или вращательным, бурить нефтяные скважины в Предуралье, где взять железнодорожные рельсы для уральских рудников).

Его единоличное управление страной далеко не всегда могло быть эффективным, и он чувствовал офаниченность своих возможностей.

Характерно, как реагировал Сталин на показания арестованных экономистов Кондратьева, Чаянова, Громана, Суханова. «…Не сомневаюсь, что вскроется прямая связь (через Сокольникова и Теодоровича) между этими господами и правыми (Бухарин, Рыков, Томский). Кондратьева, Громана и пару-другую мерзавцев нужно обязательно расстрелять» ²¹⁷.

Он не сомневается, что существует заговор, и выносит приговор. Но вскоре стало известно, что связи нет, и «мерзавцы» не были расстреляны.

Глядя на документы того времени, ощущаешь всю необычайность происходящего. Всюду в мире идет обострение борьбы за ресурсы. Такие изгои, как Германия, вдруг набирают мощь, другие, вчера грозные, как Англия, ее утрачивают, третьих, как США, трясет в кризисе. Япония, Китай, Польша, Италия — все они готовы к новым рискованным действиям. И среди них Россия, вчера едва живая, сегодня бешено растет под красным советским флагом, а то, что происходит внутри нее, похоже на жестокую битву железных когорт Рима с варварами.

Москва уже была Третьим Римом. Теперь она стала «красным Римом» на фоне мирового кризиса. Это воспринималось фантастически.

И вот получено сообщение председателя ОГПУ о Тухачевском. Это грозило катастрофой: три миллиона бунтующих крестьян в 1930 году могли получить вождя.

Восьмого октября 1930 года членом Реввоенсовета Ленинградского военного округа назначен секретарь Ленинградского обкома партии, член Политбюро С. М. Киров. Таким образом, у Тухачевского появился куратор. Одновременно с этим в военной печати появились крайне резкие статьи с критикой Тухачевского. К тому же Сталин предпринял предупредительные меры на случай неожиданностей со стороны военных: он передал в Москву, что вернется в конце октября, хотя планировал быть в столице в середине месяца.

Эта предусмотрительность оказалась ненужной. Сразу по возвращении, 14 октября, Сталин встретился с Менжинским и начальником Особого отдела ОГПУ К. Ольским, которые познакомили его с новыми показаниями об антигосударственных замыслах Тухачевского. Сталин хотел разобраться в ситуации, поэтому и был вызван Ольский. Конечно, это вовсе не означало, что он не доверяет Менжинскому, данный факт просто характеризует методы Сталина.

И Ольский не поддержал мнение Менжинского об аресте Тухачевского, он выразил сомнение в достоверности показаний арестованных.