Сталин
Шрифт:
И их режимы, объяснявшиеся ежедневно в ненависти, зеркально похожи. Оба дали друг другу много полезных уроков. После Ленина и Троцкого Гитлер был третьим учителем Сталина.
В 1934 году, раздумывая, что делать, он не мог не учесть уроков Гитлера.
Гитлер поучительно распорядился судьбой партийцев, приведших его к власти. Это была ворчливая вольница, так похожая на ленинскую партию. И Гитлер, также создававший могучее государство, повинующееся Вождю, решил вопрос радикально: объявил вчерашних соратников предателями и лично возглавил их истребление.
Все это мог наблюдать Сталин в июне 1934 года, пока переваривал итоги XVII съезда.
В газетах он наращивал
Обдумывая кровавый поворот внутри страны, Сталин по-прежнему проводит потепление.
«Еще недавно музыкальный критик, увидев во сне саксофон или Утесова, просыпался в холодном поту. А сейчас куда ни пойдешь, джаз Утесова, джаз Ренского... Березовского, английский джаз, чехословацкий, женский, даже джаз лилипутов» («Комсомольская правда», 27 октября 1934 года).
На сцену Художественного театра вернулись «Дни Турбиных» – и он снова посещал любимый спектакль.
«Красная Россия становится розовой» – таков был заголовок в американской газете «Балтимор Сан».
В 1934 году, в разгар потепления, в СССР приехал английский писатель-фантаст Герберт Уэллс. В Германии уже правил Гитлер, и ненавидевший фашизм Уэллс очень хотел, чтобы Сталин ему понравился. И для Сталина этот визит был важен: в 1920 году Уэллс встречался с Лениным и восторженно рассказал в своей книге о «кремлевском мечтателе»...
Тогда, в голодный год, устраивались бесконечные банкеты в честь Уэллса. Уже при Ленине большевики учились обольщать знаменитых «западных друзей». Правда, художник Анненков приводит весьма неожиданный спич, который услышал Уэллс на таком банкете: "Один из приглашенных обратился к Уэллсу, указывая на обильный стол: «Мы ели котлеты, пирожные, которые являлись для нас более привлекательными, чем встреча с вами, поверьте. Вы видите нас пристойно одетыми, но ни один из присутствующих здесь достойных людей не решится расстегнуть свой жилет, ибо под ним ничего нет, кроме грязного рванья, которое когда-то, если не ошибаюсь, называлось рубашками».
Теперь подобное выступление Уэллс услышать не мог – Хозяин уже навел порядок среди интеллигенции.
Уэллс пришел в восхищение от увиденного, точнее, от показанного ему. «В СССР делается нечто очень значительное, – писал великий фантаст, – контраст по сравнению с 1920 годом разительный. Капиталисты должны учиться у СССР. Финансовая олигархия изжила себя... Рузвельт уже стремится к глубокой реорганизации общества, к созданию планового хозяйства».
Хозяин встретился с Уэллсом и сумел очаровать его, ни в чем ему не уступив. Он отверг возможность планового хозяйства в условиях капитализма и даже защитил революционное насилие: «Капитализм сгнил, старый строй не рухнет сам собой, наивно надеяться на уступки власть имущих».
Уэллс пытался хоть что-то отстоять. Будучи главой Пен-клуба, он заявил о желании поговорить со своим старым другом Горьким – о вступлении советских писателей в Пен-клуб.
«Эта организация настаивает на праве свободного выражения всех мнений, включая оппозиционные. Однако я не знаю, может ли здесь быть предоставлена такая широкая свобода?» – спросил Уэллс.
Хозяин насмешливо ответил: «Это называется у нас, большевиков, самокритикой. Она широко применяется в СССР».
Всего через два года Уэллс поймет, что такое свобода высказываний в СССР. Трагедия 1937 года ошеломит его, и он напишет роман «Божье наказание» – о человеке, который
Но это будет потом.
А тогда Уэллс выполнил задачу. Он подтвердил: Сталин – это Ленин сегодня.
2 июня 1934 года Прокуратура СССР приняла «Постановление о пресечении нарушений законности в отношении специалистов и хозяйственников». Страшные процессы как будто отходили в небытие...
После XVII съезда в партии пошли слухи о переводе Кирова в Москву. Говорили, что Киров, ближайший друг Хозяина, партийный вождь Ленинграда, член Политбюро и секретарь ЦК, вскоре займет второе место в партийной иерархии.
Это обнадеживало и партию, и интеллигенцию, ибо Киров все больше становился вождем потепления. Выступая в Ленинграде, он сказал: «Старые группы врагов расплавлены в период борьбы за пятилетку, и с ними уже можно не считаться...»
Хозяин любил Кирова и знал: Киров верен ему.
Однако Киров скоро стал опасен. После крови и трупов на строительстве Беломорско-Балтийского канала – детища Кирова, после его беспощадной борьбы с кулаками в мягкотелости его не обвинишь. Но Киров и вправду уверовал в потепление. Недаром, когда слезливый Калинин прервал поэта, славившего ЧК, и заявил: «Славить ЧК не надо, а надо мечтать о времени, когда карающая рука ЧК могла бы остановиться», – Киров аплодировал...
И все чаще Кирова используют враги. Хозяин знает: в Ленинград полюбил ездить Бухарин. В одном из его предсмертных писем, хранящихся в Архиве президента, я прочел: «Когда я был в опале... и в то же время заболел в Ленинграде, Киров приехал ко мне, сидел целый день, укутал, дал свой вагон, отправил в Москву с такой нежной заботой».
Хозяин, конечно, знал об этой «нежной заботе» к врагу.
И вот уже от Кирова поступает очередное доброе предложение: вернуть к активной деятельности одного из вождей правых – Угланова. Но Сталин хорошо помнит покаяние Угланова, которое тот написал еще в марте 1933 года. Длинный список бесконечных предательств: «На ноябрьском пленуме ЦК в 1929 году мы признали свои ошибки. Прошло несколько месяцев... коллективизация и ликвидация кулачества, и возник целый ряд трудностей... И вновь... настроения борьбы против партии... XVI съезд партии... мы признали свои ошибки и заверили партию, что будем работать не за страх, а за совесть. К осени 1932 года среди моих сторонников возобновляется борьба... и, обсуждая с ними положение в стране, прихожу к выводу, что руководство во главе со Сталиным не в состоянии преодолеть огромные затруднения... и необходимо к руководству партией и страной вновь привлечь... Рыкова, Бухарина, Томского, Зиновьева, Каменева...»
И его Киров просит простить!
Решение, видимо, созрело. Враги делают Кирова своим знаменем? Что ж, придется ему отдать верного друга. Они заставляют его с ним расстаться – «как Авраам отдал в жертву сына Исаака»...
Исходя из любимой им логики он мог сказать: "Объективно это они убивают «брата Кирова». Как и Надю убили... Убийцам двух самых дорогих ему людей – месть и ненависть!
Пока страна радовалась потеплению, подготовка к наступлению шла вовсю.
10 июля 1934 года ГПУ становится подразделением наркомата внутренних дел (НКВД). Тайная полиция отдаляется от партии, от Политбюро, исчезает в недрах наркомата. Еще бы – впереди гибель и партии, и членов Политбюро. Наркомом назначен верный Ягода, он и будет главой наступления. К тому времени Ягода собрал досье на всю верхушку ленинской гвардии. Прислуга высших бюрократов утверждается ведомством Ягоды – домработницы, шоферы и прочие доносят помногу раз в месяц.