Сталин: операция «Эрмитаж»
Шрифт:
Произведения искусства не являются обычным, заурядным товаром, и цены на них зависят и от собирателя. Моя совесть чиста, так как я всегда был с Вами максимально щедрым, в то время как Ваши представители разыгрывали со мной комедию. Я надеюсь, что благодаря Вашему влиянию таким отношениям будет положен конец.
До сих пор все сделки, заключенные со мной, сохранялись в тайне, но теперь я вижу, что обставлял их чрезмерными предосторожностями. И это тогда, когда Ваше управление легко поддавалось влиянию посредников и прибегало к таким методам, которые противоположны интересам Вашего правительства.
Если,
140
РГАЭ. Ф. 5240. Оп. 19. Д. 846. Л . 24 – 24 об.
На столь унизительные поучения ни Пятаков, ни внешторговцы не обиделись. Прозрение и так не могло не наступить, хотя пришло оно слишком поздно, жуткой ценою двухлетних безумных распродаж, принесших в итоге лишь одни убытки. И без «Меморандума» становилось достаточно ясным все то, что Гульбенкян вменял им в вину, посчитав вопиющим непрофессионализмом и даже глупостью.
Да, они уже осознали, что продажа экспонатов, хорошо известных в мире по каталогам Эрмитажа и других музеев, нанесла невосполнимый ущерб престижу страны, выглядела как неоспоримое свидетельство катастрофического положения экономики. Но ведь так оно и было!
Летом 1930 года, вторым летом пятилетки, Советский Союз уже просто не мог, даже если бы захотел, замедлить темпы: слишком много средств оказалось вложено в индустриализацию. Момент, когда еще можно было что-то изменить, давно миновал. И теперь омертвить затраченные деньги, валюту, отложив завершение строек (даже в новых, предельно сокращенных масштабах), было невозможно: тогда-то и наступил бы настоящий крах.
Потому и проглотили Внешторг и Пятаков обиду, более того, остались верны прежним договоренностям. За воистину спасительную помощь в продаже нефти они уступили Гульбенкяну в сентябре еще и обещанную ему картину Рембрандта «Портрет старика» за 30 тысяч фунтов стерлингов. Они даже не удержались от прощального подарка, выразив тем самым благодарность за бесценное содействие в трудную минуту.
Самуэли в конце сентября писал Пятакову:
«Гульбенкян некоторое время тому назад через тов. Биренцвейга обратился к нам с просьбой продать ему какую-то золотую чернильницу, находящуюся в Петропавловском музее. Одновременно с этим мы купили в Ленинграде одну золоченую чернильницу, находившуюся в Петропавловском музее, за 150 рублей. Я послал фотографию этой чернильницы в Париж, на которую Гульбенкян ответил, что это не та чернильница, но тоже интересует его. Так как стоимость этой чернильницы небольшая, может быть около 1000 рублей, у меня возникла мысль послать ему
Я запросил тов. Биренцвейга, как он думает об этом. Он ответил следующее:
«Мне чрезвычайно понравилась Ваша мысль преподнести ее в качестве подарка от имени тов. Пятакова. Это несомненно доставит ему большое удовольствие и на некоторое время избавит нас от его постоянных жалоб и нареканий. Постарайтесь добиться согласия и заставьте тов. Пятакова написать ему несколько слов.
Прошу Вас, черкните свое мнение. Если Вы согласитесь, то мы пошлем Гульбенкяну чернильницу. Конечно, франко, без расходов для Вас» [141] .
141
Осокина. Е. А. С. 260.
Пятаков согласие дал, и подарок отправился в Париж. На том операция с Гульбенкяном завершилась.
Лазейка № 2. Эндрю Меллон
Небольшой отрезок Пятой авеню в районе Сентрал-парка, между 70-й и 90-й улицами, нью-йоркцы называют Мьюзем майл – Музейной милей. Здесь на расстоянии пятисот метров друг от друга находятся три богатейших музея. Два – всемирно знаменитые: Гугенхайма и Метрополитен, а еще один, о котором знают только истинные любители живописи, – Фрик коллекшн.
Старый, построенный еще в начале XX века и окруженный скромным садом трехэтажный особняк хранит уникальное собрание умершего в 1919 году миллионера Генри Клея Фрика. Полотна Ван Эйка, Пьеро делла Франческа, Беллини, Тициана, Гольбейна, Веронезе, Эль Греко, Хальса, Веласкеса, Ван Дейка, Рембрандта, Вермера, Буше, Гейнсборо, Гойи, Ланкре размещены в залах, даже не напоминающих музейные, без какой-либо системы. Холсты развешаны вперемешку, сознательно игнорируются место и время их создания, преднамеренно подчеркнуто лишь одно, самое главное – высочайший уровень мастерства.
Фрик собирал картины не сам – не имея для того ни вкуса, ни знаний, он просто доверился опыту и профессионализму нанятых искусствоведов. Ну а те уже рыскали по странам Европы, выискивая на аукционах все то, что украсило, обогатило бы частную галерею, и заодно дополняли ее художественной мебелью, фарфором, напольными и каминными часами, коврами.
Вдова Фрика Эллен, выполняя волю мужа, продолжала пополнять это уникальное для Соединенных Штатов собрание, которое после ее кончины – в 1935 году – открылось для публики.
Но еще раньше один из постоянных партнеров Фрика по покеру, миллиардер Меллон, заразился той же страстью. Он тоже начал собирать старую европейскую живопись, мечтая создать более грандиозную коллекцию.
Эндрю Уильям Меллон сумел устоять во время кризиса. Президент семейного предприятия – банкирского дома «Томас Меллон энд сан», одновременно являлся председателем правления более двадцати крупнейших корпораций, в том числе «Алкоа», «Галф ойл», «Юнайтед Стейтс стил», «Стандарт стал кар компани», «Нью-Йорк шипбилдинг компани». С 1921 года Меллон занимал пост бессменного секретаря (министра) по вопросам финансов в администрации президентов Гардинга, Кулиджа и Гувера, что придавало ему необычайный вес в Вашингтоне и Нью-Йорке.