Сталь остается
Шрифт:
— Ну, значит, у твоего актеришки дурь получше, да к тому же он еще и секачом махать умеет.
— Ты не так меня понял. — Грейс снова неловко усмехнулся. — Я не сказал, что их убили. Я сказал, что вернулись только головы. Живые, с кочерыжкой дюймов в семь вместо шеи.
Рингил молча уставился на него.
— Именно. Можешь объяснить?
— Ты сам видел?
Сдержанный кивок.
— На собрании ложи. Туда принесли одну голову. Обрубок опустили в воду, и через пару минут эта хреновина подняла веки и узнала мастера. Это было видно по ее выражению. Потом открыла рот, попыталась что-то сказать, но без шеи, без голосовых связок у нее, конечно, ничего
С балкона повеяло холодком. Голый Рингил поежился, повернулся и посмотрел в ночь, как будто что-то звало его оттуда, издалека.
— Крин есть? — негромко спросил он.
Милакар кивком указал на туалетный столик.
— Само собой. Верхний ящик слева. Пару косяков я уже приготовил. Угощайся.
Рингил прошел через комнату, выдвинул ящик. На дне перекатывались три свернутые из желтоватых листьев самокрутки. Он взял одну, шагнул к лампе и наклонился к фитилю. Хлопья кринзанза затрещали, занимаясь, ноздри пощекотал кисловатый запах. Он затянулся покрепче, вбирая в легкие знакомый вкус. Резкий, продирающий, гонящий изнутри холод. Крин как будто вспыхнул в голове холодным пламенем. Рингил вздохнул и, оставляя за собой дымный след, вышел на балкон.
Глейдс лежал перед ними как на ладони, до самой воды. Между деревьями мерцали огоньки таких же, как у Милакара, спрятавшихся в садах особняков, между ними вились улочки, начинавшиеся когда-то, столетия назад, с проложенных через болото тропинок. На западе дельта изгибалась, старинные доковые постройки на другом берегу уступили место изысканным садам и дорогим святилищам в честь богов Наома.
Облокотившись на балконную балюстраду, Рингил стер презрительную ухмылку и попытался посмотреть на перемены с другой стороны. В Глейдсе с самого начала водились большие деньги. Но в прежние дни самодовольства было меньше, а кланы, строившие здесь дома, зарабатывали на доставке грузов. Теперь, после войны, доки сдвинулись вниз по течению, с глаз подальше, и из-за реки на Глейдс смотрели только святилища, громоздкие, нескладные, как каменное эхо возродившейся клановой набожности и веры в свое право управлять.
Вот вам — он выпустил струю едкого дыма. И, не оглядываясь, почувствовал, как на балкон вышел Милакар.
— Тебя арестуют за этот потолок.
— Здесь не арестуют. — Милакар стал рядом, глубоко, с наслаждением, втянул ночной воздух. — В этой части города Комитет по домам не ходит. Уж тебе бы надо знать.
— Значит, не все изменилось.
— Не все.
— Верно, клетки я и сам видел. — Оно всплыло совершенно неожиданно — неприятное, отдающее холодком воспоминание, совсем ему не нужное и покоившееся, казалось, под тяжелой крышкой, всплыло позавчера, когда карета проезжала по мосту у Восточных ворот. — В канцелярии делами все еще Каад заправляет?
— Такого рода делами — да. Оно ему на пользу — молодеет день ото дня. А ты не замечал, что власть одних питает, а других сушит? Так вот, Мурмин Каад определенно из первых.
Там, в палате Слушаний, Джелима вяжут и стаскивают, дрожащего и извивающегося, со стула. Слушая приговор, он недоверчиво таращит глаза, пыхтит, надсадно
Между Гингреном и Ишил сидит, скованный ужасом, Рингил.
Глаза осужденного вспыхивают и лезут из орбит, как у охваченной паникой лошади, взгляд цепляется за лица собравшейся знати, словно он еще ждет от них какого-то чудесного спасения, но вместо избавителя он видит Рингила. Секунду они смотрят друг на друга, и Рингила словно пронзает клинок. Неведомо как Джелим высвобождает руку, тычет в сторону галереи и визжит:
— ЭТО ОН, ВОЗЬМИТЕ ЕГО… ЭТО ОН, ВОЗЬМИТЕ ЕГО… НЕ МЕНЯ — ЕГО…
Несчастного волокут дальше, и жуткий крик тянется за ним, и все собравшиеся знают, что это только начало, что настоящая агония выплеснется завтра в клетке.
Внизу, на возвышении, у кафедры судьи, дотоле с безразличным спокойствием наблюдавший за происходящим Мурмин Каад поднимает голову и тоже смотрит на Рингила.
Смотрит и улыбается.
— Тварь. — Голос заметно дрогнул, и Рингил затянулся. — Жаль, не убил его тогда, в пятьдесят третьем, когда была возможность. — Он перехватил косо брошенный взгляд. — Что?
— Ах, юность, прекрасная пора, — вздохнул Милакар. — Думаешь, это и вправду было бы так легко?
— А почему нет? В городе в то лето творилось невесть что, полнейший хаос, всюду солдаты, у всех оружие. Никто бы и не узнал.
— Ну и что? Его заменили бы кем-то другим. Может, кем-то похуже.
— Похуже? Да хуже некуда!
Снова вспомнились клетки. Там, на мосту, он даже не посмел посмотреть на них из окна кареты. А когда отвернулся и увидел перед собой напряженное лицо Ишил, не нашел в себе сил ответить на ее взгляд. Кто знает, какие звуки могли достичь его ушей, если бы они не тонули в стуке и скрипе колес? Вот тогда он и понял, что ошибался, что время, проведенное вдали от города, в тени Гэллоус-Гэп и связанных с ним воспоминаний, вовсе не ожесточило и не закалило, как он на то надеялся. Он так и остался мягкотелым и неподготовленным, каким был всегда, и лишнее тому подтверждение — отпущенное брюшко.
Милакар снова вздохнул.
— Комитет общественной морали не зависит от Каада сейчас и не зависел никогда — ему и собственного яда хватает. Много ненависти в сердцах людей. Ты был на войне, Гил, ты знаешь это лучше других. Люди вроде Каада всего лишь линзы, собирающие лучи солнца в пучок на кучке хвороста. Линзу можно разбить, но солнце не погасишь.
— Не погасишь, однако разжечь следующий костер станет труднее.
— На какое-то время. Потом появится другая линза, или придет следующее, еще более знойное лето, и пожары разгорятся вновь.
— А ты, смотрю, к старости фаталистом заделался. — Рингил кивнул туда, где мелькали огоньки особняков. — Или такое бывает со всеми, кто селится выше по реке?
— Нет, такое приходит к тем, кто, прожив достаточно долго, научился ценить оставшееся время. Кто способен распознавать фальшь в призывах к священной войне. Клянусь Хойраном, Гил, уж ты-то знаешь это лучше многих. Или забыл, как обошлись с нашей победой?
Рингил улыбнулся, чувствуя, как улыбка растекается по лицу, словно пролитая кровь. Защитный рефлекс на застарелую боль.