Ссыльный
Шрифт:
Перелистнул. Дальше — рисунки, грубые, но понятные: схемы, пометки на полях…
«Мрецы, что питаются от плоти живой обильно, силу набирают невиданную и вида становятся страшенного и приказов слушают только сильного Дара, ибо малому Дару над ними власти нет…»
Несмотря на исковерканный язык, я вдруг прекрасно понял, о чём речь. Мельник, хитиновые борзые… Всё, что я видел, было здесь описано. Кем-то, кто знал об этом задолго до меня. Я не думал, что почерк был матушкин — было в нём что-то мужское, да и книга пережила явно не одно поколение. Но само её наличие в мастерской болотной ведьмы
Я закрыл книгу. Руки подрагивали, но уже не от слабости — от азарта. Это не просто ответы. Это оружие! Оружие, которое мне было нужно с первого дня, с того момента, как я заорал «Стоять!» на мёртвого волка и не понял, что произошло…
Однако источником зова была не книга. Гудело что-то, что лежало под ней, в мешочке. Что-то звало меня, с каждой секундой всё сильнее.
Я сунул книгу за пазуху, рядом с письмами, и развязал мешочек.
Зов ударил по ушам с такой силой, что меня качнуло. Я схватился за полку — горшочки звякнули, один свалился и разбился, — и сморгнул, пережидая гул. Когда перед глазами прояснилось, я посмотрел на то, что лежало у меня на ладони.
Камень. Крупный, зелёный, с голубиное яйцо, в серебряной оправе на потемневшей серебряной цепи. Оправа — тонкая, витая, тоже потемневшая от времени, но не потерявшая формы. Камень играл в свете фонаря — глубокий, тёмно-зелёный, и в глубине его словно что-то двигалось, переливалось, как дым в запечатанной бутылке.
Надеть.
Не слово, не приказ. Просто — знание, которое вошло в голову и встало там, как гвоздь, вбитый в стену. Надень, примерь. Это твоё.
Я, как в наваждении, поднял цепь обеими руками, накинул на шею и опустил камень на грудь.
Вспышка!
Зелёный свет полыхнул так, что весь подвал на мгновение осветился — полки, горшочки, стены, земляной пол, мои собственные руки, будто облитые зелёным. Это продолжалось всего миг, потом свет погас. Разом, как задутая свеча.
Зов исчез.
На меня навалилась тишина. Полная, абсолютная. Камень лежал на груди, тёплый, тяжёлый — и молчал.
Чертовщина какая-то…
И в этот момент сверху раздался рёв.
Низкий, утробный, — и следом послышался удар. Тяжёлый, глухой, от которого пол подпрыгнул. Доски наверху затрещали, с потолка обвалился пласт глины, и я едва успел прикрыть голову. Новый удар — ещё сильнее предыдущего. Будто что-то ломилось в дом, и ломилось с такой силой, что стены ходили ходуном. Третий — и наверху с грохотом обрушилось что-то деревянное, а с потолка посыпалась труха.
Не знаю, что там происходило наверху, но ясно было одно — если это нечто продолжит своё занятие, то изба сложится, а меня попросту завалит в погребе.
— Этого ещё не хватало, — пробормотал я, перехватил поудобнее штуцер и полез наверх.
Глава 25
Наверху стемнело. Закат догорел, пока я возился в подвале, и через дыры в крыше проглядывало тёмно-синее небо с первыми звёздами.
За стеной что-то ходило. Тяжело, грузно — пол вздрагивал от каждого шага, и горшки на полке позвякивали. Не утопец. Утопцы шаркают, волочат ноги. Это ступало уверенно, и шаги были редкие — шаг, пауза, шаг. Тварь не торопилась, словно знала, что деваться мне некуда.
Вжав приклад штуцера в плечо, я медленно двинулся к дверному проёму… и едва успел отскочить в сторону.
Дверь вынесло внутрь — целиком, с косяком,
В проёме показалось нечто, рядом с которым мельник Авдей показался бы дворовой собачонкой.
Ростом сажени полторы, не меньше. Существо пригибалось, упираясь в притолоку и всё равно не помещалось. Башка неведомой твари была покрыта костяным гребнем — жёлтым, бугристым, ото лба до затылка, и толщиной в кулак. Под гребнем виднелись маленькие глубоко утопленные глаза. Не бельма — багровые, тлеющие, как угли, которые забыли затушить. Ручищи были толщиной с моё бедро, и на концах — когти, чёрные, загнутые, длиной с добрую ладонь. Мускулатура вздута, перекручена, будто тело росло быстрее, чем кожа, и та лопнула в нескольких местах, обнажив бурое мясо.
«Мрецы, что питаются от плоти живой обильно, силу набирают невиданную и вида становятся страшенного» — пронеслось в голове. Вот, стало быть, кто хрустел костями на поляне. Жрал всё, что забредало на остров, и жрал давно — годами, наверное. Олени, лисы, случайные бедолаги, которых занесло в болото. И отожрался… До вот такого вот. Да что ж это такое-то, а? Мельник мне казался большим, но этот…
Тварь увидела меня, разинула пасть и заревела. Рванулась с места — два коротких шага на мощных ногах — и с разгона впечаталось в проём.
Брёвна лопнули, стена выгнулась, тварь протиснулась в проём по плечи и застряла, молотя когтями, круша дерево и ворочаясь. Но стены держали.
Пока держали.
Я навёл штуцер на чудовище, тщательно прицелился и выстрелил. С пяти шагов, в лоб, под гребень. Я хорошо заучил: чтобы убить мертвяка, бить надо в голову. Однако этот решил преподнести мне сюрприз.
Пуля ударила в кость — и отлетела. Я видел отметину: белое на жёлтом, вмятина, и всё. Свинец расплющился, как об стенку. И это штуцерная-то пуля, которая кабану башку простреливает…
Ну ни хрена ж себе!
Тварь дёрнула башкой, заревела громче и ударила снова. Проём расширился на два бревна. Ещё удар — и вылетело ещё одно бревно. М-да. Надолго он так не задержится.
Вешая разряженный, ставший бесполезным штуцер на плечо, я случайно коснулся ладонью камня — и тот полыхнул. Зелёный свет ударил сквозь ткань, и тварь в проёме взбесилась — заревела так, что я оглох на секунду, и ломанулась вперёд, выворачивая брёвна, как спички.
Камень её бесил. Или манил. Не знаю уж точно, как на самом деле. А ещё я при этом ощутил мертвяка. Ясно, целиком, как будто головастика на ладони рассматривал. Дохлый мозг — тупой, злобный, огромный — но доступный. Без усилия, без крови из носа, без ломоты в висках. Убрал руку от камня — ощущение расплылось, пропало. Положил обратно — снова чётко. Ага. Вот, стало быть, зачем ты мне нужен…
Я потянулся к твари даром, не убирая руки с камня, и скомандовал ей убираться. Вот только не тут-то было. Яростно взревев, чудовище снова рванулось вперёд.
Изба скрипела, стонала, ходила ходуном. Стропила над головой прогнулись. Продольная балка — толстая, просевшая, державшая остатки крыши, что упиралась одним концом в стену, другим в печь, согнулась, опасно затрещав. Я огляделся по сторонам, увидел окно в дальнем конце сруба и понял, что нужно делать.
Просто потому, что больше ничего не оставалось.