Средневековые убийства
Шрифт:
Первое убийство в летописи, которое, очевидно, воспринимается, как нечто неправедное – это поход Ярополка на Олега. Тут уже чувствуется желание летописца найти первоистоки братоубийственной резни и ненависти. Потому и приведен эпизод убийства Олегом Свенельдича на охоте, который заканчивается словами: «И о том быстье межю ими ненависть». Очень показательная фраза, в которой Ярополк оправдывает себя, перекладывая вину на своего воеводу. «И приде Ярополк над нем плакася и рече Свенелду: «Вижь, сего ты еси хотел» (Л.73).
Далее под 980 г. в речи Владимира к предателю воеводе Блуду появляется мотив самооправдания и мотивировки одного из самых коварных убийств древнего летописания – предательского убийства. Владимиром Ярополка: «. не яз бо почал братью бити, не он: аз же того убочься придох на нь» (Л.75).
Стремление летописца вложить в уста
Нравственная оценка («да аще сего не правим (зла), то большее зло встанет в нас»)
На фоне этой тенденции особое разрешение проблема преступления и наказания нашла в Борисоглебском цикле. Заметим, что ни в летописи, ни в Сказании в уста Святополку Окаянному не вложено никакоц мотивировки того, что она хочет совершить. Он только сообщает: … поведучи никому же, шедше убийте брата моего Бориса (Л.130)… или размышляет: «се убих Бориса: како бы убита Глеба» (Л.132). Хотя веде… Святополк не совершает ничего необычного по тем временем, он лишь повторяет поступки своего отца Владимира, причем весьма старательно. Любопытно, что Ярослав Мудрый характеризует Святополка и тех же выражениях, как ранее Владимир Ярополка: «Не в почах избивати братью, но он: да, будеть отместьник Бог крови братья моей, зане без вины пролья кровь Борисову Глебову праведную: еда и мне сице же створить? (Л.138).
Необычно не поведение Святополка, а поведение Бориса (отказ предложения дружины пойти на Святополка). Необычна и мотивировка, почему Борис поступает так, а не как его отец Владимир. В «Сказании о Борисе и Глебе есть интересное прямое размышление Бориса о поступке отца его Владимира, «Аше поиду и дом отца своего, то языци ми превратять сердце мое, яко прогнати брата моего, яко же и отець мои до святого крещения славы ради и княжения мира сего и иже все мимоходи хуже паучины то камо имам… приити по оштьствии моем отсюду? Ка убо обрашюся тыда? Кыи ли ми будет ответ мои? Къде ли ськрыю мьноже греха моего? Чьто бо приобретоша преже братия отца моего или отец мои…Къде бо их жития и слава мира сего..» (Усп. 9 г 7-25). Т.е. отказ следовать примеру своего отца Владимира является причиной поступков Бориса. Прежде чем решить что-то, он задумывается над убийством Ярополка Владимиром. Здесь впервые появляется осмысление убийств, следующих одно за одним, как неразрывной цепи причин и следствий, и попытка изменить что-то в этом порядке, хотя бы ценой собственной жизни.
Эта тенденция осуждения представлении об убийстве как о чем-то обычном и новое восприятие когда-то случившегося прежнего злодеяние урока, связанного с настоящим, проявляется и в речи князя Андрея по 1140г. (здесь он отсылается слушателей к примеру Бориса и Глеба
В «Повести об убиении Андрея Боголюбского» в предсмертном монологе Андрея есть аналогичная реплика: «О горе вам нечестивии! Что уподобитеся Горясеру? Что вы зло учиних?» (И.398).
Таким образом, «Сказание о Борисе и Глебе» открывает традицию нового отношения к убийству – как уроку-предупреждению для будущих поколений. Очевидно, с этой целью «Сказание» и создавалось в конце XI – начале XII в., и возникновение такого произведения отразило новые нравственные представления в древнерусском обществе рубежа XI-XII вв., новое отношение к ценности человеческой жизни, проблеме преступления, вины и наказания за него, права обиженного на месть, нравственной ответственности, оценки человека. Все эти духовные тенденции и изменения отразились и в «Повести об ослеплении Василька Теребовльского», и в «Поучении Владимира Мономаха».
«Повесть об ослеплении Василька Теребовльского», посвященная почти такому же как «Сказание» преступлению, ослеплению брата двоюродными братьями, является единственным произведением XI-XII в., где встречается показ зарождения и диалектики преступного замысла, более того, появляется попытка психологической мотивировки его. В других повестях о княжеских преступлениях, как мы видим, это заменяется самооправданием, попытками
Но если исходный момент книжник еще не может объяснить, то дальше все многообразие душевных колебаний братьев доказано чрезвычайно тонко. Психологически убедительно, детально разработаны колебания Святополка: « «Святополк же смятеся умом, река: еда се право будеть, или лжа, не веде; и рече Святополк к Давыдови: «да аше право глаголеши, бог ти буди послух, да аще ли завистью молвишь, бог будеть за тем». Святопол же сжалился по брате своем, и о собе нача промышляти, еда се право будеть? И я веру Давыдови, и прелсти Давыд Святополка..» (Л. 248). И понадобились еще разговор с Васильком и ложно истолкованный Давыдом его ответ, чтобы Святополк решился. Одним из самых ярких мест является сцена в избе (диалог и немота Давида, коротко и просто объяснённая, «бе бо ужалься и лесть имея в сердии» и т.д. Этот онемевший, ощущающий ужас своей лести (лжи), предательства человек не может ни говорить, ни слушать, не может сидеть долго рядом с Васильком, уходит. Эта его немота, его суетливые движения создают точный психологический образ человека с неспокойной совестью.
Далее в повести впервые возникает острый нравственный конфликт: осуждение преступления как зла, которое порождает цепную реакцию преступлений – зло приводит к новому злу. Ведь в продолжении повести, когда вслед за словами ослепленного Василька: «чему есте сняли с мене? да бых в той сорочке кроваве смерть приял и стал пред богом», которые он говорит, очнувшись после ослепления – следует рассказ о жестоком мщени самого Василька «неповинным людям»: «и взяста копьем град и зажгост огнем, и бегоша людье огня, и повеле Василко исечи вся, и створи мщенье на людех неповинных, и пролья кровь неповинну» (Л. 258).
Вопрос о праве человека, пусть самого невинно ослепленного, на мщенье, на убийство других людей поставлен здесь перед всей последующей древнерусской литературой обнаженно и остро.
Более того, у этого трагического нравственного конфликта есть и вторая сторона: зло порождает большее зло, ведь ослепление Василька в психологическом плане толкает его на убийство людей, совершенно непричастных ко всему этому. Тем самым сфера преступления как бы фатально и неостановимо расширяется.
У этого конфликта будут в XII веке различные нравственные решения. Два противоположных, крайних ответа на этот вопрос дадут впоследствии такие произведения XII века, как «Повесть об убиении Игоря Ольговича» и «Повесть о походе Игоря Святославича на половцев» в Ипатьевской летописи. Если в повести об убиении Игоря Ольговича пролитие крови Игоря оправдано просто исключительно личной безопасностью Изяслава, то наоборот, разгром Игорем Святославичем г. Глебова осуждается безоговорочно им самим и становится для него как бы нравственной причиной его несчастий. Раскаяние князя в собственном преступлении необычно для героев литературы XII в.
Желание прекратить пролитие крови, поиски выхода, ощущение, что зло несет зло, после «Повести об ослеплении Василька Теребовльского», «Поучения Владимира Мономаха», «Сказания о Борисе и Глебе» станет для древнерусской литературы XII в. вопросом, который будет так или иначе волновать книжников. С начала XII в. он будет возникать даже и в отдельных речах в летописях: «Яко вы начали есте перво нас губити» (И.213). «И есве зачала дело зло, а вершиве до конца братоубийство».
Однако желание понять истоки и первопричины зла особо проявилось в повествовании о Рогнеде под 1128 г. в Лаврентьевской летописи (Л. 284-285 ). Этот короткий рассказ несет в себе черты эпического характера. Об его устном происхождении уведомляет и сам летописец вначале: «О сих же Всеславичих сице есть, яко сказаша ведущии преже».