Среди самцов
Шрифт:
— Боже мой! — воскликнула Одетта, приложив ладони к щекам. — И после этого ты еще говоришь, что я представляю жизнь как нашпигованный интригами сериал? По-моему, это твой рассказ смахивает на сюжет гангстерского фильма.
— А ты знаешь, почему этот самый Нож до сих пор не перерезал мне горло? — с мрачной усмешкой поинтересовался Калум. — Благодаря твоим стараниям, сестричка.
— Не поняла… — сказала Одетта, глядя на него с недоумением.
— Его отпугнула та самая телекомпания, которая с твоей подачи следит теперь за каждым моим шагом. — Калум невесело рассмеялся и потер себе
— Но почему ты сам не обратился в полицию? — Одетта была настолько ошарашена рассказом Калума, что ей и в голову не пришло спросить, как он узнал о ее интригах.
— Не будь наивной, Одетта! — прорычал он. — Тогда меня тоже привлекут. За отмывание денег.
— А как же Джимми? Ты втянул его в эту авантюру, но что он получит взамен?
— Я предложил Джимми десять процентов в своем предприятии. Когда «Дворец чревоугодия» начнет функционировать, его братья будут просто купаться в деньгах.
— А он начнет функционировать? — спросила Одетта, пристально глядя в глаза Калуму. — Насколько я знаю, инвестиции превысили все мыслимые пределы, отдачи — никакой, сроки строительства срываются, инвесторы в панике. Другими словами, Калум, твои дела плохи, очень плохи. Как же ты будешь расплачиваться с Джимми? Или поступишь с ним, как со мной — то есть, попросту говоря, пошлешь его к черту? А ведь он не только спас твой бизнес, передав тебе рисунки. Он, между прочим, спас твою жизнь…
— Он тебе и об этом рассказал?! — взревел Калум, сжимая кулаки. — А ведь дал клятву, что будет молчать! Видно, он меня так и не простил, хотя и уверял в обратном. Проклятый лжец!
Одетта ничего не понимала. Казалось бы, Джимми рассказал ей все. Но что в таком случае он должен был простить? Какую вину? Она всмотрелась в лицо Калума. Глаза у него сверкали, руки тряслись. Он был ужасен и походил на маньяка, готового в любую минуту пролить кровь.
Впрочем, когда Калум заговорил снова, в его голосе не было истерики. Наоборот, в нем отзывалось ледяное спокойствие.
— Что конкретно он тебе рассказал о том случае в Африке?
Одетта откашлялась.
— Ну, он сказал, что нашел тебя в буше в состоянии нервного припадка, привел к себе, а потом, когда Флоренс немного тебя успокоила, предложил отправляться в свое бунгало. Ночью они с Флоренс пошли к тебе, чтобы проведать, а когда вошли, увидели, что ты висишь в петле. Джимми перерезал веревку и вынул тебя из петли. Другими словами, он тебя спас.
— Джимми тебе солгал.
— Джимми не стал бы так лгать. Это не в его стиле.
— Все зависит от точки зрения. Я действительно бродил тогда по саванне, но вовсе не для того, чтобы предложить себя в качестве поживы диким кошкам. До поездки в Африку я слишком много работал, мне было необходимо встряхнуться, ощутить опасность, чтобы вновь почувствовать себя полноценной личностью. Джимми, конечно, ни черта не понял, схватил меня за шиворот и потащил в усадьбу, обзывая по пути дерьмом, слабаком и жалким человечишкой.
Пока
— Значит, вешаться ты не пытался?
— Привязав веревку к потолочной балке? Еще как пытался. Даже, можно сказать, повесился и наверняка бы умер, если бы Джимми не вынул меня тогда из петли. Когда я пришел в себя и понял, что он меня спас, то до крайности удивился. Я-то знал, что заслуживаю смерти. — Калум обнял Одетту за шею, приблизил губы к ее уху и прошептал: — Да, я ужасно перед ним провинился. В ту ночь я переспал с его разлюбезной Флорри.
— Нет! — воскликнула Одетта, стряхивая с себя его руку и отодвигаясь. — Этого не может быть.
— Еще как может! — кивнул Калум. — Когда Джимии приволок меня из саванны к себе домой, я был в ужасном состоянии. Джимми так меня достал, что я его возненавидел. Впрочем, в тот момент я ненавидел всех и вся, включая себя самого и собственную жизнь. Надо сказать, Джимми не был тогда таким милым парнем, каким стал сейчас. Если разобраться, он был даже агрессивным типом. Когда он меня нашел, я без труда расшифровал его взгляд: хочешь подохнуть — подыхай. Но где угодно, только не в саванне. Дело в том, что если бы меня загрызли на открытой местности львы или пантеры, это могло бы дурно отразиться на его бизнесе. Короче, он желал мне тогда смерти, и я это чувствовал. Вот я и подумал, а почему бы мне и в самом деле не умереть? Во всяком случае, смерть разрешила бы все мои проблемы.
Калум снова сделал попытку положить руку на плечо Одетты, но его рука замерла на полпути. Казалось, он припомнил нечто очень важное, о чем ему было просто необходимо ей рассказать.
— Но прежде чем умереть, я решил оторваться по полной программе. Выпить вина, забить косячок, а потом трахнуть красивую телку. Я считал, что при таком раскладе, как у меня, я могу себе это позволить.
— Ты хочешь сказать, что…
— Да, я трахнул его возлюбленную. Эту сладкоголосую птичку Флорри. — Рука Калума вновь обрела жизнь. Он приблизил ее к лицу Одетты и провел большим пальцем по ее щеке и губам. — Тем самым я хотел отомстить этому здоровенному грубияну за то, что он оскорблял меня и втайне желал мне провалиться в тартарары. А моя последующая смерть, вернее самоубийство, смыла бы с меня этот грех.
Одетта, злобно сверкнув глазами, снова от него отодвинулась.
— Но как она на это пошла?
— Пошла, потому что сама этого хотела. Флорри до того меня хотела, что чуть из платья не выпрыгивала, а этот здоровенный болван ничего не замечал. Короче, когда он оставил меня на попечение Флорри и ушел к своим гостям, я осуществил свое намерение. Я, конечно, не стал ей говорить, что после этого пойду к себе и повешусь — к чему было расстраивать девушку? Тем более Флорри никакой вины за собой не чувствовала и, после того как мы переспали, стала рассуждать о том, как славно мы с ней вместе теперь заживем. Другими словами, она уже успела создать в своем воображении будущее — наше общее будущее. Я до такой степени из-за этого на нее разозлился, что, не говоря ни слова, поднялся с постели и ушел к себе в бунгало. Вешаться.