Среда обитания (сборник)
Шрифт:
— Что я? — не понял бухгалтер.
— Вы когда у него были? У Зотова.
— Сразу после Нового года. Съездил, по хозяйству помог.
— Как вы праздновали день рождения? Много было гостей?
— Нет, никого не было, кроме Коли. Посидели в ресторане — и домой.
— В каком ресторане?
Мокригин осклабился:
— И этим интересуетесь? В «Радуге».
— Где вы были тринадцатого января с часу дня и до двенадцати?
— Ездил в Ленинград, — нехотя процедил Мокригин. — На электричке в тринадцать тридцать.
— Расскажите мне последовательно,
Бухгалтер недобро усмехнулся:
— Если это так необходимо… Попробую вспомнить. — И начал перечислять магазины. Он врал умно, с оглядкой. Корнилов мысленно проследил его путь по городу — все магазины выстраивались по маршруту третьего трамвая.
— Ни один из этих магазинов не был закрыт на переучёт? — Корнилов заметил, как на скулах Мокригина вздулись желваки.
— Нет, на переучет закрыты не были, — медленно ответил он. — Правда, в каком-то из них отдел не работал… Только не помню в каком.
«Интересно, почему Мокригин не спрашивает меня, для чего этот допрос и в чём он провинился? — подумал Корнилов. — Хочет показать своё безразличие?»
— Вы что-нибудь купили себе?
— Нет. Искал пальто на меховой подкладке, да не повезло…
«Ещё бы! Такое пальто и летом по большому блату не достанешь. А уж то, что его зимой в магазинах не бывает, в этом-то, голубчик, ты уверен. Беспроигрышно играешь».
— Значит, ничего не купили?
— Ничего.
— Когда вы приехали в Ленинград, какая там была погода?
— Пасмурно. Снежок шёл, — сказал Мокригин, и Корнилов вдруг увидел, как его лоб внезапно покрылся мелкими капельками пота. Бухгалтер заёрзал, стал вдруг перекладывать с места на место бумаги, лежавшие перед ним на столе.
Корнилов помнил, что по сводке метеобюро пасмурная погода со снегом была на Мшинской, а в Ленинграде днём было ясно. Светило солнце. Он почувствовал резкий запах мужского пота.
— Григорий Иванович, а когда вы уезжали из Ленинграда? Время? Погода?
— Не помню, — отрывисто бросил Мокригин. Похоже, что нервы у него совсем сдали.
— Когда пришли домой?
— В двенадцать.
— Это вы на фото? — Корнилов вынул из кармана фотографию Мокригина, которую по его просьбе сделали гатчинские оперативники.
— А вы что, не видите? — огрызнулся бухгалтер. — И что это за допрос?! Я в чём-то виноват? Вы даже не потрудились мне объяснить!
— Служащие станции Мшинская, Григорий Иванович, опознали в этом мужчине пассажира, который сошёл с трёхчасового поезда и направился по лесной тропе в сторону деревни Владычкино…
— Я был в Ленинграде, — упрямо сказал бухгалтер.
— С этого же поезда сошёл и Алексеев, — продолжал Корнилов. — У него были лыжи. Он ушёл вперёд, но на одной сломалось крепление. — Мокригин уже не мог справиться с собой. Лицо его перекосила какая-то странная гримаса. Он весь подался к Корнилову, впился в него взглядом. — Да, забыл одну деталь — у Тельмана Алексеева была такая же шапка, как у вас. — Он повернулся к вешалке, на которой висели пальто и рыжая мохнатая шапка бухгалтера. И тут его обожгла шальная мысль: «А не бухгалтеру ли предназначалась
Мокригин молчал.
Тогда Корнилов наклонился к нему и сказал, положив свою руку на руку бухгалтера:
— А ведь это вам приготовил старик пулю, Григорий Иванович. За что?
Мокригин резко вскочил, уронил стул. Несколько секунд он молча смотрел на Корнилова, словно не зная, что предпринять, а потом вдруг громко, горячёчно зашептал:
— Не докажете, не докажете! Не мог он в меня. У него и был-то один друг на свете — Гриша Мокригин! Один! Все от него отвернулись, все! И Тельман этот тридцать лет не знался, а тут нате, попёрся к папочке. Кому он нужен, Павлик Морозов! Говорил я деду: доживай свой век без чистеньких. Не послушал — умереть ему прощёным захотелось! Тьфу! — Мокригин плюнул и, будто опомнившись, спросил, пристально глядя в глаза Корнилову: — А я-то, я в чём виноват, товарищ хороший? Мне-то вы зачем о прошлом напоминаете? Мало ли в кого стрелял старик. Он и расчёлся. Не я ведь стрелял! — И снова закричал: — Что вы мне душу терзаете, всё старых грехов забыть не можете? Вам дай волю — клеймо бы на лбу выжгли!
Дверь в комнату приоткрылась, и заглянула испуганная женщина. Мокригин посмотрел на неё со злостью, и женщина моментально исчезла.
— Вы садитесь, — спокойно, но настойчиво попросил Корнилов. Так мучивший его все последние дни вопрос, зачем убил старый лесник своего сына, перестал быть вопросом. — Я не о старом пришёл напоминать. — Мокригин сел. Веко у него всё дёргалось, а руки не находили покоя. Он хватался то за лицо, то за шею. — Дело ведь вот в чём, Григорий Иванович: бросили вы Тельмана Алексеева в беспомощном состоянии. Умирать в лесу. А его спасти можно было, если бы вы сходили за помощью.
— Мёртвый он был, мёртвый, — упавшим голосом пробормотал бухгалтер. — Старик без промаха бил. — Мокригина передёрнуло, словно от холода.
— Экспертиза свидетельствует — несколько часов жил. Вот за это преступление вам отвечать придётся. Оно доказуемо…
— Мёртвый он был, — опять сказал Мокригин. Вид у него был затравленный.
«Опытный дядя, — думал Корнилов, разглядывая бухгалтера, — а нервишки подводят. Эк он распсиховался, когда я сказал, что пуля ему предназначалась!» И быстро спросил ещё раз:
— Григорий Иванович, а за что всё-таки хотел убить вас лесник? Неужели не догадываетесь?
Мокригин шумно набрал в лёгкие воздуха, лицо его сделалось таким багровым, что Корнилов испугался, не хватит ли бухгалтера удар.
— А если и догадываюсь, — наконец выдохнул он, — вам-то какая с этого корысть? К делу не пришьёте! — Мокригин неожиданно улыбнулся, улыбнулся дико и зловеще. Глаза у него блеснули. Корнилову даже показалось, что как-то гордо блеснули.
— Боялся меня Николка, — сказал бухгалтер. — Своего прошлого боялся. Сыну хотел чистеньким представиться. А меня, значит, побоку?! Рылом в чистенькие не вышел? Курва! — Он так же внезапно погасил свою жуткую улыбку и замолк.