Спящий зверь
Шрифт:
Олег достаточно изучил натуру своего начальника, тот мог действовать согласно своей природе, мог беспричинно совершить очередную гнусность. И коли этот старик имеет на Полякова и Хачирова определенное влияние, то вряд ли обрадуется бесчинствам, творящимся в пенатах Вадима Полякова.
Скачкова так и подмывало рассказать Василию Ефимовичу все без утайки, хотя тот мог совершенно равнодушно отнестись к смелому заявлению. Олег не мог допустить мысли, что старика мало интересовали банковские бумаги (конечный результат всей операции, деньги, в конце концов), что для него главное — действо, идеально, точно просчитанная многоходовая комбинация, основанная на чувствах и психологии. Однако это было так;
Поглядывая на старика в зеркало заднего обзора, Скачков видел лишь доброе спокойное лицо, испещренное глубокими морщинами, блеклые глаза, просящиеся на покой, уголки губ, оттянутые книзу, высокий лоб интеллектуала, который казался еще больше из-за поредевших на голове волос. Вряд ли, думал Олег, Василий Ефимович — пусть даже он человек жестокий — мог отдать Полякову распоряжение совсем уж сгноить девчонку. Неожиданно приплел сюда тот факт, что в советские времена разбираться на места выезжало московское начальство. Конечно, эта мысль лишняя, неуместная, и все же она волей-неволей вписывалась в ситуацию, сложившуюся в маленьком курортном городке.
И еще одна мысль, последняя перед серьезным разговором, который, как гнойный нарыв, зрел все больше, — цель. Цель практически достигнута: Араб, получив соответствующие гарантии, отправился выполнять задание. А эти обязательства нарушаются. Не по приказу же из Москвы! Чуть ироничное мысленное восклицание утонуло в звуке собственного голоса, ибо к этому времени Олег знал, как и с чего начать разговор.
— Василий Ефимович, — он поймал взгляд старика в зеркальце и снова сосредоточился на дороге, — вы к нам по делу или отдохнуть? Уж простите мне мой ЛЬВИНЫЙ интерес, — акцентировал он.
Только этим вопросом можно разговорить старика. Если его имя нежелательно было называть при посторонних, а Олег, обыкновенный опер, в этом деле был именно посторонним, то в этом случае Василий Ефимович сам проявит любопытство и захочет узнать об осведомленности Олега в делах, о которых тот помянул. При этом вся вина за болтовню ложится на Полякова и Руслана, а Олег как бы остается в стороне. Но это «как бы» потом может выйти для него боком. Сам он, как личность, должен мало интересовать старика, для него главное... Впрочем, что для него главное, он сам и скажет. А пока молчит, глядя то в спину водителя, то на дорогу.
— Останови-ка машину, сынок, — попросил пассажир.
— Вам поближе к кустам, Василий Ефимович, или все равно?
Олег поймал себя на мысли, что разговаривает с москвичом, как со своим начальником — видно, это у него в крови, даже с Людмилой позволяет себе пренебрежительный тон. Но не прощает его другим. Тот дежурный капитан в управлении не просто так посылал на Олега ненавидящие взгляды. Однажды он допустил промашку и в присутствии Скачкова назвал следователя Грязнову Грязнулей. Либо решил проявить себя смекалистым парнем, дав ей кличку, либо забыл, что когда-то она была замужем за Олегом и они время от времени продолжают встречаться.
Олегу было не привыкать бить морды прямо в управлении, вначале он двумя точными ударами свалил капитана на пол, затем велел повторить, что тот сказал про его жену, потом уже лежачего бил до тех пор, пока капитан не потерял сознание.
А в управлении это не посчитали даже за конфликт — так, внутренние разборки, на то оно и управление внутренних дел.
Скачков прижался к обочине, не посчитав нужным включить указатель поворота, и заглушил двигатель.
Он не ошибся, и разговор со стариком состоится. Только вот что он может принести Олегу? Выгоду или снова неприятности? Поляков и так едва терпел его выходки, а сегодня утром в его голосе прозвучала неприкрытая
— С чего ты решил, что я приехал по делам? — спросил Шерстнев открыто, последовав примеру собеседника. За долгие годы в разведке он научился распознавать, что скрывается за той или иной фразой, как опытный ювелир с поразительной точностью определяет чистоту драгоценного камня. И если бы Олег опустил извинения за «львиный» интерес, все равно Шерстнев поступил бы так, а не иначе.
Прежде чем спросить: «Говори, что тебе известно обо мне», — бывший чекист с неудовольствием подумал о Руслане и Вадиме — они не сдержали своего слова. Его в лоб спрашивают — зачем он явился? Ясно, что этот Олег справляется по собственной инициативе, а не по заданию Полякова — такой откровенной глупости не сыскать даже в зверинце. Однако в вопросе Олега Василий Ефимович не видел праздного любопытства.
— Ну, говори, что тебе известно обо мне.
«А старикашка с гонором», — довольно улыбнулся Олег. Улыбнулся оттого, что оба сразу поняли друг друга и перешли на открытый обмен данными.
— Известно достаточно, — ответил Олег, — например, то, что Борис Левин не до конца посвящен в ваши планы. Хачиров велел мне держать язык за зубами, если разговор с Левиным коснется Араба.
— А сейчас кто тебя дернул за язык?
— Девушка, дочь Радзянского. Может, вы не в курсе, Василий Ефимович, но вчера, например, по приказу Полякова я пристегнул ее наручниками к спинке кровати, и Вадик изнасиловал ее.
Шерстнев подался вперед.
— Он что сделал?!
— Изнасиловал, — спокойно повторил Олег. — А чему вы так удивляетесь? Вы думаете, проститутку нельзя изнасиловать? Насилуют даже бабушек вашего возраста.
Шерстнев пропустил намек на оскорбление в свой адрес, ненадолго задумавшись. Сухими пальцами он теребил пуговицу на рубашке и смотрел прямо перед собой, не замечая, казалось, водителя, к этому времени полуобернувшегося к нему со своего места. Смотрел и не замечал стройных рядов пальмовых деревьев, протянувшихся по обе стороны дороги, свечи кипарисов, видневшихся в просвете пальм, машин, проносящихся мимо с огромной скоростью. Он думал о том, что его, Василия Ефимовича Шерстнева, грубо проигнорировали и никто его не боится.
Похоже, власть его заканчивалась. Полякова он почти не знал, а при первой встрече посчитал, что мозгов у того с гулькин хрен. Тогда, выходит, Вадим на одном инстинкте сумел разобраться, что перед ним не старый авторитет, а куча догнивающего дерьма, способного, однако, помочь на определенном этапе. Иначе как объяснить его поведение? Если только этот парень не врет. Хотя зачем ему врать?
— Ты говоришь правду? — на всякий случай спросил Шерстнев.
— Да мне плевать, верите вы мне или нет, — пожал плечами Олег, не подозревая, что тот, на чью помощь он рассчитывал, прикидывает, ехать ли ему дальше или попросить развернуться и отвезти обратно в аэропорт, больше думает о собственной безопасности, о том, что трудно удержать авторитет, который, кроме солидного стажа и собственной репутации, абсолютно ничем не подкреплен. Он оказался тараканом, тараканищем, которого до поры до времени все боялись; но вот прилетел воробей, клюнул — и нет великана. Поляков и был похож на воробья — маленький, серый, невзрачный. Именно от него можно было ожидать неприятностей. И ничего не было удивительного в том, что мысли Шерстнева совпали с мыслями Радзянского, который довольно четко определил, что из всей этой компании самым опасным является Поляков. А вот до Шерстнева, обремененного собственным авторитетом, этот факт дошел слишком поздно.