Спящие пробудятся
Шрифт:
— Лихорадка не спадает. Скверный знак. И запах… Что говорил?
— Да что еще? Все видится ему поле… На котором бились…
Поле под Самоковом было каменистое. Трава выбита скотом. Лишь длинные стебли жесткого коровяка торчали то тут, то там, полыхая ядовито-желтыми цветами.
За их спинами была деревня Чамурлу, по правую руку — река Искар, извилистая, обмелевшая. По левую — ряды тополей, поле. Вязкое, влажное, посверкивающее на солнце.
Перед ними на взгорье — вражеское войско, выстроенное ковшом. Посредине ковша развевался санджак Мехмеда
Его, наверно, и увидел в бреду Кулаксыз Али, остерегая Михальоглу. Но тогда они еще не знали, что за отрядом изменника стоит сербская конница. И когда Михальоглу повел туда акынджи, сербы опустили забрала и, выставив копья, ринулись им навстречу. Акынджи чиркнули по этой стальной стене, как камень по щиту. Прянув влево, с разгону врезались в средостенье вражеского войска и чуть было не прорвались к санджаку Мехмеда Челеби Тяжелая сербская конница продолжала, однако, свое движение. Смяла правое крыло акынджи. Врубилась в их ряды. Обратила вспять.
Кулаксыз Али и Гюндюз, целые и невредимые, вместе с остатками акынджийских сотен прискакали обратно к окруженному янычарами стану своего государя. Пыль осела, и безжалостно яркое солнце осветило картину разгрома: шевелящиеся тела бьющихся на земле коней, грязную рваную одежду, окровавленные изломанные доспехи.
Враг, однако, не торопился. У него был иной расчет.
На небольшой холм впереди вражеского стана выехала кучка всадников. Из нее выдвинулся бывший янычарский начальник Хасан-ага и, выкликая по именам своих бывших тысяцких, сотников, десятников, стал звать их к измене. Дело, мол, проиграно, правит вами не государь, а шальной мальчишка, он ведет вас к погибели.
Такого Муса Челеби вынести не мог. Не успели они и глазом моргнуть, как его вороной жеребец взвился на дыбы, перемахнул через наставленное янычарами дреколье и вынесся в поле.
Быстрей других опомнился сотник Сары Салор. Вместе с остатком своей сотни, в которой были и Кулаксыз с Гюндюзом, пустился вслед за государем.
Хасан-ага и его люди спокойно глядели на приближавшихся. Верно, думали: следует их призыву. А когда узнали Мусу Челеби, было поздно. Хасан-ага растерялся, открыл было рот, чтобы крикнуть. Но сабля Мусы Челеби, сверкнув на солнце, снесла с него голову. Струя крови ударила в гриву прянувшего от испуга коня, тело воеводы повалилось акынджи под ноги.
Муса не успел снова занести саблю. Его правая рука, отсеченная страшным ударом, упала на землю, рядом с окровавленной головой.
— Отдайте… — Отдайте… Аллах… — Кулаксыз попытался сесть. — Мамочка… Вот государь…
Гюндюз придержал его за плечо.
— Лежи, брат, спокойно… Даст Аллах — поправишься… Государь тебе без пользы теперь…
Какой государь грезился ему. Мехмед Челеби? Или Муса?
Потеряв руку, Муса не потерял мужества. Зажав обрубок руки под мышкой, он развернул коня и пустил его в сторону поля.
Подоспели акынджи Сары Салора. Прикрывая государя, кинулись в схватку.
Муса Челеби, наверное, ушел бы: на выручку ему спешили янычары, да и стан был недалек. Но его вороной, перескочив
Мусу Челеби настигли. Окружили. Сбили наземь. Связали и, перекинув через седло, представили брату.
Мехмед Челеби глянул молча и махнул рукой. Начальник его охраны Балтаоглу знал, что это значит. Отвел Мусу в сторону, захлестнул на его шее тетиву и удушил.
По повелению нового государя тело его брата как доказательство победы было торжественно отправлено в Бурсу для погребения в усыпальнице Османов.
А Гюндюз, раненный в плечо, три дня с короткими привалами по ночам вез в Эдирне своего друга Кулаксыза Алпа — он был чуть не насквозь пронзен тяжелым сербским копьем. Для равновесья приторочил к коню с другого бока сотника Сары Салора, исколотого саблями, потоптанного копытами. Надеялся на шейха Бедреддина — о его искусстве целителя рассказывали чудеса.
Салор Сары умер на втором перегоне, но Гюндюз не сказал об этом Кулаксызу. Хоронить, перегружать вьюки, искать новый противовес у него не было сил. Последний комок черного горького мумиё — Гюндюз время от времени клал его под язык, чтобы утишить боль и унять слабость, — он отдал другу, когда тот стал просить оставить его. Все равно, мол, помирать, так хоть мучений меньше.
Когда прискакали в Эдирне, старый боевой товарищ Бёрклюдже Мустафа все понял с полуслова. Тут же отвел Гюндюзу с Кулаксызом келью в обители. Позвал шейха Бедреддина. Тот осмотрел Гюндюза, сказал: «Будешь жить, джигит!» Поруб на его плече был чистый, широкий, такие заживают быстро. А вот у Кулаксыза Алпа рана пошла пузырями, появился запах, поднялся жар. Шейх только головой покачал: «И как его довезли?!» В поджаром, иссеченном шрамами теле Кулаксыза жил, однако, могучий дух: не мог он подвести товарища, который столько сил потратил на заботы о нем. Только когда прибыли в Эдирне, Кулаксыз впал в беспамятство.
— Не надо… К Орхану… Без толку, — чуть шевеля губами, шептал раненый.
Гюндюз услышал. И понял его.
Орханом звали сына старшего из наследников Сулеймана Челеби, приконченного туркменами в деревне Дюгюнджюлю по дороге в Константинополь. В обмен на помощь византийцев Сулейман, сражаясь с Мусой, отдал императору не только города, завоеванные отцом, но и собственного наследника. Орхана держали в Константинополе заложником. Когда же Муса, победив брата, потребовал от императора уплаты оброка и явился под стены города, византийцы, поднаторевшие в интригах, немедля выпустили Орхана в поле. Ведь он стал теперь соперником Мусы в борьбе за стол Османов. Орхан собрал в Валахии дружину и объявился в османских пределах.
В ночь после пораженья под Чамурлу и гибели Мусы кой-кто из акынджи, помоложе, решил податься к Орхану, лишь бы не склонить голову перед великими беями и их государем Мехмедом Челеби. Лежавший у костра на бараньем кожухе Кулаксыз Али, как ни тяжко ему было, вмешался в спор:
— Что толку от Орхана? Мало вам Мусы?! Теперь своя голова надобна.
Уже в обители узнал Гюндюз, что после победы над Мусой, Мехмед Челеби изловил Орхана, перебил всех, кто был с ним вместе, и, выколов племяннику глаза, отправил его в Бурсу вслед за трупом дяди.