Спящие пробудятся
Шрифт:
— Что с тобой? — как-то спросил его Гюндюз.
Надо бы ответить: «Страшусь утратить веру». Но он сказал:
— Так, размышляю.
Товарищи расхохотались.
— Размышлять — дело улемов, наше дело — владеть ятаганом.
— Верно, — одобрил десятник, отирая усы кулаком. — Только не смеяться надобно, а плакать. Задумавшемуся азапу недолго носить голову на плечах. Очнись, приятель!
Азап по имени Доган, огромного роста детина, сочувственно погладил Мустафу по плечу.
— Понять надо человека, — проговорил он, хитро сощурив
Догана уважали за силу и храбрость и побаивались: язык у него был острый и владел он им не хуже ятагана.
— Стал бы он печалиться, — пояснил Доган, — не отбери у него бей азапов мадьярскую красотку в Митровице.
Чертовка и впрямь хороша — кровь с молоком. Мне и то обидно стало…
— Не отобрал, а выкупил, — поправил его десятник. — За такую цену я и трех пери отдал бы…
— Правда твоя, десятник. Монеты в кисе лежат тихо, а с тремя пери где тебе управиться в твои-то годы…
Хохот заглушил последние слова Догана. Десятник только головой покачал. Когда смех утих, Доган продолжал:
— Красотка что надо! — Он сложил пальцы горстью и поцеловал их. — Одно меня утешает: не досталась она и бею азапов. Сам видел, как люди великого визиря Али-паши увели ее, извини, десятник, — выкупили… Только вот на что она Али-паше, ума не приложу. Не по его это части…
— Джигит ты лихой, — перебил его десятник. — Но, видно, голову сложишь не в сече, а на плахе. Мелешь языком почем зря…
Доган вскочил с неожиданной для его огромного тела резвостью, раскинул руки, обвел глазами товарищей:
— Всех беру в свидетели! Десятник усомнился в прозорливости государя нашего, да умножится слава его. И меня еще плахой стращает!
— Да ты что? Сдурел! Разрази меня гром, если я…
— Погоди, погоди! Зря, говоришь, языком я болтаю? Выходит, по-твоему, зря наш повелитель султан Баязид — да продлятся его дни! — приказал всех молоденьких пленных монахов подарить великому визирю Али-паше?
Азапы громыхнули. Десятник сплюнул. А Доган, сев на свое место, обернулся к Мустафе:
— Недаром сказано: размышлять о справедливости Аллаха, милостивого и милосердного, — дело улемов. А нам она и так видна: не досталась овечка и твоим обидчикам, не по зубам оказалась. Так что ты не печалуйся…
Мустафа, потешавшийся вместе со всеми над тугодумием служаки-десятника, снова помрачнел. Опустил голову, встал и, не говоря ни слова, пошатываясь, пошел к выходу.
— Чего ты пристал к парню? — послышался за его спиной голос десятника. — Вино — что качка морская. Ходил я на галерах не в один поход, знаю: кого мутит, кого веселит, а кого печалит. Ну, перебрал немного, бывает, а ты со своей…
Над Бурсой стояла темная безлунная ночь. На окраинах перекликались собаки, свидетельствуя хозяевам, что неусыпно несут свою службу. Напротив, в конюшне султанских всадников, перебирали копытами и хрупали сеном копи. Крупные звезды мерцали во влажном вешнем воздухе. Правду сказал Доган: размышлять — дело улемов… А может, пойти к кому-нибудь из них,
Вместо ответа услышал он за спиной взрыв смеха. Доган продолжал потешать приятелей…
В первопрестольной Бурсе было немало мечетей, где служили ученые муллы. В многочисленных медресе образованные улемы обучали слову Аллаха будущих судей-кадиев, проповедников — хатибов, законоведов — факихов, готовили чтецов Корана — хафызов, каллиграфов и переписчиков священных книг — хаттатов. Но прошло немало недель, прежде чем Мустафа решился.
В пятницу в небольшой мечети, что стояла неподалеку от казармы азапов, на мимбар взошел молодой проповедник с рыжей, солидности ради крашенной хною, бородой и заговорил о всемогуществе Аллаха, без воли коего не упадет волос с головы человеческой. В подтверждение привел он слова пророка: «Приходите ко мне не с делами, а с намерениями вашими». Дескать, от человека зависит лишь чистота упований, а воплощение их во власти божьей. Посему следует-де очистить сердце от низких помыслов и сомнений, и каждому будет воздано по его намерениям.
То ли смысл этих слов, то ли искренняя вера, звучавшая в голосе хатиба, — еще не успели приесться ему слова, и потому пьянили они его, вели за собой сердце, — то ли самая молодость его — хатиб был всего лет на шесть старше, так или иначе, но Мустафа набрался смелости и, дождавшись, покуда проповедник, окруженный учениками медресе и служками, выйдет во двор, встал на его пути с поклоном.
— Чего тебе, воин?
— Не откажите в милости, дозвольте прибегнуть к свету вашего знания, досточтимый хатиб-эфенди.
— Мы слушаем тебя, воин.
Здесь? Во дворе мечети? Под настороженно насмешливыми взглядами служек? Высказать то, что и в словах с трудом умещалось? И все же он попробовал.
— Насколько ведомо мне, невежде, чрезмерное пролитие крови не может быть угодно Аллаху, милостивому и милосердному. Где ж, однако, мера?
Вопрос этот в устах простого воина был для хатиба удивителен как смыслом, так и выражением.
— Мера — в законах шариата. Их даровал Аллах — да пребудет вечно слава его над миром! — через посланника своего всем правоверным.
— А для неверных, ваше степенство?
— О них в Коране, в суре девятой, сказано: «Сражайтесь с теми из неверных, что близки к вам. И пусть они найдут в вас суровость». И еще: «Сражайтесь с ними — накажет их Аллах вашими руками и опозорит их».
— Отчего же всевышний карает нашими руками одних неверных смертью, других лишь пленом, а князей и воевод отсылает восвояси, чтобы снова могли они вредить правоверным?
Хатиб был не глуп. Он давно догадался, что сей молодой азап, в отличие от большинства его собратьев, обучен грамоте. Теперь понял и другое: какие события смутили душу воина. И удивился пуще прежнего — смелости, с которой тот высказал свои сомнения.