Спящие от печали
Шрифт:
– Зачем?
– Он врач был… Я на физиолога учиться хотела. На психолога. Стала бы, как Сеченов. А теперь… Только стихи учу. «Под насыпью, во рву нескошенном, лежит и смотрит как живая, в цветном платке, на косы брошенном, красивая и молодая…»
Парнишка крякнул и засопел. Потом спросил – от безделья, должно быть:
– А он про мужиков тоже писал? Этот?
– Писал. Про мужиков, – ответила Нюрочка. – «И взвился костёр высокий над распятым на кресте»… Я у Блока наизусть два тома стихов знаю, а у Брюсова – некоторые
– Они что, тоже врачи, Брюсов и Блок? – зевал парнишка.
– Нет.
– А зачем тогда учила?
Нюрочка во тьме пожала плечами.
– Когда их читаешь, обида на людей вся из тебя выходит, – вздохнула она. – От обид сердце тяжёлое делается, будто на нём полное ведро висит… Обиды жилы вытягивают. Даже валерьянка не помогает. А от стихов сердце горькое становится, зато лёгкое. Свободное от людей…
Она встала, прошла на кухню и включила свет. От неожиданности он зажал глаза ладонями.
– Чего ты? – спросил парнишка.
– Я приёмник взять к себе хотела, музыку тихонько послушать. Передумала уже… Прости пожалуйста.
Нюрочка отпила воды из ковша, выключила свет и вернулась к себе, за перегородку.
– …Приёмник, тот? На окне который? – спросил парнишка через время. – Он что, твой?
– Мачехин, – сонно проговорила она. – Ей этот подарил… С которым они вместе уехали…
– Свинтили, короче, – понял парнишка.
Ближе к утру он вдруг спросил:
– А у тебя кто-то был?..
Она проснулась не сразу, и он повторил из-за перегородки внятно и настойчиво:
– Сколько у тебя их было?
– …Как это?
– Добрые все гулящие, – сказал он отчуждённо.
– Думай, как хочешь, – голосом, севшим от обиды, проговорила Нюрочка в подушку. – Мне всё равно.
Парнишка повздыхал немного и пояснил:
– Добрые «нет» говорить не умеют… А порядочные – одни злые только.
Она не ответила ему. Но спросила вскоре:
– …Ты как считаешь, Бог есть?
– Есть, – ответил парнишка сквозь дрёму.
– А я считаю, что Его убили.
От жалости к Богу у Нюрочки заболело в боку. Она простонала даже, но, спохватившись, затихла.
– …Кто? Убил? – неожиданно очнулся парнишка.
– Злые силы, – не сразу сказала она. – Давно уже. Очень давно.
– С чего ты это взяла?
– Он бы нам помогал, если бы живой был. Всем бы помогал. А так… Раз не помогает, значит, погиб.
– Спи, – сказал парнишка. – Он – есть. Я тебе потом докажу.
Когда утром Нюрочка пришла с фермы, парнишки дома уже не было. Приёмника – тоже.
Она попробовала съесть коврижку. Но уронила.
– Быстро поднятое не считается упавшим, – проговорила Нюрочка рассеянно.
Потом она сидела, упершись лбом в прохладную стену и закрыв глаза. Ближе к вечеру приехала мачеха.
Маринка
И Нюрочка кивнула ей с готовностью:
– Я не вернусь, – но обеспокоилась: – А кто тебе на ферме поможет?
– На какой ферме? – махнула рукой Маринка и стала умываться. – Режут коров, там рёв стоит…
– Кто? – встревожилась Нюрочка. – Режет?
Маринка её не услышала.
– Хотели с той недели всех пустить на мясо, – вытирала она полотенцем обветренное, красное лицо. – А чего ждать? Сенокоса не было, люцерну не сеяли. А камыш для коров грубый… Скотник не хочет их к Жёлтому озеру гонять. И далеко, и без толку… Поезжай! От тебя и так пользы мало было. У тебя пальцы слабые… Чего с тобой теперь делать? Не годная ты ни на что… Тебя даже на тракт не поставишь! Ты и одного раза не вытерпишь; удавишься или с ума сойдёшь.
– А ты как без работы жить будешь, Маринка?
Мачеха не ответила. Приметив муху, сонно ползающую по стеклу, она вздохнула и шлёпнула её мухобойкой, но не попала, думая о своём. Оглушённая, муха свалилась на подоконник и замерла. А Маринка уселась за стол, огладив юбку.
– …Что? Накрылся твой Паганини? – она посмеялась над Нюрочкой – пренебрежительно, но не обидно: как над опостылевшей подружкой, которая загостилась, прижилась и забыла, что пора бы ей отправляться за порог.
– Его всё равно редко передавали, – ответила Нюрочка. – Тот концерт.
– Это не музыка была, а пилорама! – заметила мачеха, потянувшись. – Тоже мне, концерт…
– А ты мне денег на дорогу найдёшь? Сколько нибудь?.. Автобусом дорого, конечно. Мне только на попутку. На еду не надо. Я притерплюсь.
Мачеха откинула лёгкие свои кудряшки со лба. Она быстро соорудила из них на темени витиеватый хохолок и защёлкнула пластмассовой жёлтою заколкой, ничем почти не отличимой от бельевой прищепки.
– С этой продажи – не дам, – сказала Маринка, уронив тяжёлые руки на колени. – Милиция нас гоняла. С места на место. Второпях продавали. За бесценок… А больше продажи не будет!
Мачеха вздохнула печально – и чему-то улыбнулась мимолётно.
– Весёленькая. Заколочка… Тебе такую же хотела купить, а хватило на одну, – добавила она, уже не помня досады. – Дать поносить? «Краб» называется.
– Не надо.
– А хочешь, подарю? На память?.. Форсить будешь в городе, вспоминать.
– Я не сейчас поеду за приёмником, – подумав, решила Нюрочка. – В сентябре. Если, конечно, он не привезёт его раньше.
– Так он и привёз! – грустно посмеялась Маринка с весёлой своей прищепкою на голове. – Дурак он, что ли? Не привезёт! Не жди… Давай чай пить. Воды-то хоть натаскала? Раззява…