Спящие от печали

Галактионова Вера

И было не утро, а летний ветреный конец дня, с обильными бешеными облаками, мчащимися над воздушной густой синевой, будто клочковатая пена над рябой водою… От высоких раскачивающихся облаков то и дело становилось на земле пасмурно, как на дне. И Нюрочка смотрела вверх, из совхоза «Победа коммунизма», словно утопленница; из тени – в мятежную небесную высоту, перемежающуюся быстрыми тенями. И снова двигалась потихоньку к дому, шажок за шажком.

Нет, она не стояла под ласковым солнцем, в синем платье с летящим шёлковым подолом – она брела с фермы по сумрачной земле, в резиновых синих сапогах и в мачехином байковом

халате, пахнущем хлёсткими коровьими хвостами. В июле животным не было иного спасенья от жалящих слепней, как только отмахиваться от них. И доярке, подсевшей к тяжёлому вымени с алюминиевым гулким ведром, доставалось тоже – и от злых укусов, и от неспокойной коровы, вздрагивающей, бьющей копытом так, что мудрено было уклониться вовремя – и не пролить надоенное молоко наземь. Белое, как радость, живоносное, как радость, сияющее, как радость, оно истаивало, уходя в тлен, в прах, в навоз без всякого толка, и пропадало там, никого не питая.

Но серые кровососущие, налетающие бесшумно, боялись ветра, а это был очень ветреный день.

+ + +

Нюрочка уже свернула на свою улицу, когда её чуть было не сбил с ног незнакомый парнишка, вылетевший из-за угла.

– Дурак! – отпрянула Нюрочка в испуге, потирая задетый локоть, словно прошитый мгновенным электричеством.

Коренастый, в длинной куртке, в широченных штанах с пятнами мазута, он пытался отодрать доску от забора и вооружиться, всё равно чем. Доска никак не поддавалась, хотя пнул он её понизу и раз, и другой; она только обламывалась в труху и бесполезные щепки.

– Куда мне? – обернулся он к Нюрочке с жалким обломком в руках. – Убьют.

По переулку катился дробный топот, и торопливые ругательства приближались.

– Туда! – велела она. – Дурак…

Он показался ей косоротым, оттого, что губы его были разбиты в кровь, и невменяемым: ошалелые глаза его не вбирали света и человеческого образа, словно алюминиевые.

И это было оно, её неказистое счастье, потому что удивительные мечты сельских полусирот не сбываются никогда.

+ + +

Тем летом совхозный машинный двор обезлюдел окончательно. Над ним, просторным, пустынным, кружила вечерами стая воронья и опускалась к ночи. Заброшенная мастерская – с цементными глубокими ямами, с бетонными постаментами для движков, с полуразбитыми верстаками, – давно стояла без широких своих ворот, с тёмными провалами в стенах. Она стала пристанищем серых птиц и местом их ночлега. Однако начальству потребовалось вдруг отремонтировать механизмы, необходимые для обработки и полива собственных земельных участков, располагавшихся за чахлой лесопосадкой, а заодно и вскопать их под осень, заросшие бурьяном.

Мальчишек-калымщиков из автодорожного техникума бывший совхоз, а теперь акционерное общество «Победа», нанял за хорошую цену без аванса. Они прикатили гурьбой, на рейсовом автобусе из Столбцов, и поселились в конторе, где подрались до поножовщины уже в конце второго рабочего дня. А Нюрочка вместо мачехи подоила коров на ферме и шла, уклоняясь от ветра… Она распахнула перед парнишкой калитку, потом – дверь, которую сразу заперла на засов.

Подростки горланили под окнами недолго и стёкла выбивать не стали, побросав на дорогу заготовленные было камни

и комья земли:

– Ну, падла! Выйдешь… Эй, Бирюков? Не жилец ты! Понял, нет?.. По башке настучим – почки вылетят! Готовься, паскуда…

Они потопали обратно, по улице, заваленной кучами печной золы и мусора. И всё стихло. Бледный парнишка в куртке с полуоторванным воротом стоял перед девчонкой. И перепуганная девчонка в просторном, не по росту, байковом халате стояла перед парнишкой.

Они молчали, почти не видя друг друга.

+ + +

– …Дома нет никого, – проговорила наконец Нюрочка. – Прячься, сколько надо. За мачехой заехал знакомый. Он увозит её по выходным. Привезёт завтра к вечеру.

– А-а-а, – улыбнулся он криво и приложил к разбитым губам рукав, промокая сукровицу. – Понятно.

– Что понятно? – строго спросила его Нюрочка.

– Ну… если взрослый мужик с тёткой свинтили, там – трах-тибидох.

– Она не одна ездит с ним на базар, – нахмурилась Нюрочка. – Вместе с другими доярками. Потом расплачиваются все. Тем, что не продалось… Он четверых берёт. Мачеху Маринку, мачеху Натульку и двух сестёр Алгасовых. Банные мочалки сам продаёт. Вяжет их крючком, из капрона. А другим не разрешает. Чтобы торговлю ему не перебивали… И где капрон покупает, не говорит никому… Предприниматель! У частников так положено.

Подумав, она достала две варёные картофелины в тёмной кожуре, два жёлтых помидора и поделила всё поровну…

– Я спрашивала про капрон, тоже хотела вязать. Но он другим не разрешает, – повторила она.

…Тогда на клеёнке перед каждым лежала отдельная картофелина, как отдельная Земля, и свой помидор – как отдельная Луна. И двое людей, не научившихся жить, глядели в сумерках, каждый на своё, отдельно друг от друга.

Точно посередине круглого стола стояла пустая круглая солонка, потому что соль кончилась в доме. Иван и Нюрочка сидели вокруг небольшой пустоты, заключённой в тусклое стекло…

+ + +

Всё ещё бледный, парнишка решил:

– Мне в контору нельзя, – и добавил рассеянно: – А на утренний автобус у меня денег нет. Может, ты… Это…

Он смутился, уставившись на рваные её сапоги. Нюрочка торопливо сняла их и стала ходить босиком, отыскивая какой-нибудь кусок хлеба. Но на полке нашарила она только старый пряник, от неловкости уронив его на пол. Они оба кинулись под стол.

Иван первым подобрал пряник и понюхал.

– Он мышами пахнет? – спросил он, стоя на четвереньках. – Тут нам перловку дают, утром и вечером. А пряников…

Нюрочка помолчала под столом. Потом быстро кивнула:

– Мышами. Наверно.

– Ну, ничего. Быстро поднятое не считается упавшим! …Я бы завтра на автобусе в город уехал, если бы деньги нашлись, – опять сказал он, выбираясь из-под стола. – Я бы вернул потом.

Нюрочка вылезла тоже, ничего не сказав. Они принялись чистить картофелины – сосредоточенно, каждый свою. И пальцы их стали одинаково липкими.

Столкнувшись потом плечами перед умывальником, кое-как ополоснули руки. И торопливо пили холодный чай. Оба то и дело посматривали в потолок – словно в навигационную карту, на которой не уцелело знаков, или в бледное небо, с которого исчезли отчего-то путеводительные звёзды.