Спуск к океану
Шрифт:
— И что, сэр, вы сделаете в ответ? — спросил Абрахам.
— Сделаю? Выживать, человек, выживать, — Джурак повернулся и пошел прочь.
Абрахам подошел и встал рядом с Винсентом и мягко помог ему взобраться на лошадь, затем заскочил в собственное седло.
— Быть войне, не так ли, сэр? — спросил он.
Винсент, ничего не ответив, поскакал обратно, туда, где полк окапывался на ночную стоянку.
Абрахам посмотрел на кроваво-красное закатывающееся солнце, которое низко висело над горизонтом огромной, пустой степи, купающейся в его кровавых лучах. Как странно, это было такое великолепное зрелище,
Случайная мысль пришла ему в голову. Он задумался, где находились его друзья Ричард и Шон. Возможно, на огромном, открытом море, такой закат на самом деле являлся источником наслаждения для матроса; предвестие, по крайней мере, еще одного дня мира.
Глава 5
Он проснулся в аду.
Когда сознание вернулось, он услышал низкое дребезжащее дыхание Шона О’Дональда. Хорошо, он был еще жив.
И было ли это хорошо? Нет. Смерть сейчас была единственным выходом, лучше бы Шон умер после последнего избиения.
Распухшие глаза почти не открывались. Ричард повернул голову и посмотрел на товарища, цепи, свисающие с потолка затемненной каюты, обвивали их запястья.
Когда корабль поднимался и падал, они качались взад вперед, Шон стонал, когда задевал стенку каюты, затем его отбрасывало прочь.
Единственное освещение поступало через узкую световую щель от слегка приоткрытой деревянной крышки орудийного порта.
Ричард Кромвель хотел, чтобы помещение было полностью погружено в темноту, чтобы он не мог видеть стол напротив них. Ножи, клещи, кнуты лежали на этом столе, единственном предмете обстановки кроме цепей, которыми привязали их.
Как долго это продолжалось? Он не был уверен. Возможно день. Прошла ли ночь? Если так, теперь он не мог вспомнить. Его вселенная была сфокусирована на боли; мучительная жажда, которая была почти такой же страшной; осознание, что выхода нет, что они были пленниками казанов и конечным итогом будет смерть.
Он попытался отрешиться, вспомнить как было когда-то. Он смутно помнил — или же это просто ему мама рассказывала? — о времени, когда они были избавлены от всего ужаса меркской оккупации Карфагена. Ей, как пассии Тобиаса Кромвеля, было позволено иметь хорошее жилье, неплохую еду, и избавление от праздников луны и шахт.
Но затем Кромвель умер и мерки послали их в шахты. Даже дети двух, трех лет проползали в узкие пропластки и доставали рыхлую породу.
Таким образом он жил и рос до самого окончания войны. Он научился быть жестким, смотреть холодными глазами на неописуемый ужас, наблюдать как другие умирают самыми кошмарными смертями и ничего не чувствовать.
Он задумался, как такое может быть, что он не был похож на столь многих других, кто пережил то время; бродяги, бедняки, пьяницы и убийцы, которые наводнили Карфаген после войны и прихода янки.
Материнская любовь стала щитом между ним и такой судьбой. Он помнил ее нежное прикосновение, ее рассказы о своей семье, предводителях Карфагена до Великой войны. Её любовь образовала щит вокруг него и как-то сохранила зернышко внутри его сердца живым и теплым.
Она умерла в последней день, когда мерки бежали от приближающихся к берегу канонерок янки, освобождение
— Спрячься под своей матерью, малыш, — прошептал он и вышел.
Он так и сделал, спрятался под материнским телом, чувствуя как тепло, которое накрывало его, становится все слабее и слабее.
Так он и оставался, пока его не нашел русский солдат, который взял его на воспитание. Старик был достаточно дружелюбным, и жил один. Он научил его ходить под парусом, работать, читать и писать. Старик редко говорил, из-за ранения в горло от тугарской стрелы, которое сделало его речь почти неразборчивой, но внутри него был скрыт острый ум и спокойная сила. Они выводили их маленькую лодку во Внутреннее море, и часто не обменивались ни словом в течение нескольких дней, но Ричард, по меньшей мере благодаря этому одинокому старику, узнал силу молчания и терпения.
Он умер когда Ричарду было восемнадцать, и только тогда Ричард узнал, что этот тихий, одинокий человек был героем Великой войны, войны о которой старик ничего не говорил, кроме того, что вся его семья погибла в великой осаде Суздаля и Перм послал ему Ричарда, чтобы заменить тех, кого он потерял.
На похороны пришли несколько ветеранов, один из них янки — генерал Готорн. Он был тем, кто посоветовал Ричарду посетить академию и предложил дать рекомендательное письмо, вообще не зная, кто на самом деле был отец Ричарда.
Старый Василий часто предлагал чтобы Ричард взял его фамилию, но что-то внутри всегда останавливало его, вызов против мира, нежелание отказываться от этой единственной последней связи. Это не могло не вызвать ничего иного, кроме взрыва, когда он предстал перед контрольной комиссией, чтобы сдать экзамены, и в форме указал свою истинную фамилию.
Дело дошло до Эндрю Кина, который в то время не был президентом, но заседал в Верховном суде. Четыре года в академии, из-за его непокорности, были не слишком приятными. Не один инструктор обвинял его отца в предательстве и открыто глумился над его именем. И все же его спокойное противление, в конечном итоге, принесло ему определенную долю невольного уважения.
Василий наставлял его никогда не признавать, что что-то невозможно. Однажды их сеть запуталась в нескольких обломках, и старик сказал ему нырнуть и ослабить ее. Сеть была слишком ценной, чтобы срезать ее или бросить. Он пытался и не мог добраться до нее, а Василий откинулся на сиденье, закурил трубку и сказал, что у них есть много дней если потребуется, но он распутает сеть.
Это заняло день, он почти пошел ко дну, делая это, но он научился.
А теперь настало время умереть, подумал он. Я должен был погибнуть почти двадцать лет назад. Каждый день с тех пор был лишь дополнительным заимствованием дыхания. Порой он наполовину верил в бога, Перма и Кесуса, как их называл старый Василий. В остальных случаях, перед лицом всей жестокости, которой он был свидетелем, было невозможно поверить в какой-либо здравый смысл или порядок во вселенной, поскольку если и был бог, то он должно быть был сумасшедшим, раз позволил существовать такому миру как этот.