Спуск к океану

Форстен Уильям P.

— Говори как есть.

Абрахам кивнул. — Была война. Ваша раса уничтожила бы и сожрала мою. Он рассказывал мне, что сражался за то, чтобы я вырос в безопасности, так оно и есть.

Джурак тихо рассмеялся. — Он делал это не только ради нее. Он делал это, потому что ему это нравилось.

Абрахам заерзал. Ствол по-прежнему находился в его руках, не прямо в направлении Джурака, но в близком направлении.

«Что этот бантаг знает обо мне, о моем отце?» задумался Абрахам. Правда ли, что мой отец любит войну, что он гордится этим? Он подумал о Пэте О’Дональде и Уильяме

Вебстере, который являлся теперь министром финансов и обладателем Почетной медали за то, что возглавил атаку. И он подумал о еще нескольких ветеранах из 35-го Мэнского и 44-й Нью-Йорской, которые все еще были живы. Они приходили в их дом вечером и никогда не было и ночи, чтобы они не говорили о «старых деньках». И всегда присутствовал блеск в их глазах, печальные улыбки, и их братство в которое никто кроме них не мог быть включен. Является ли то, что они любят, воспоминания о былом? Или этот вождь павшей расы был прав, что они любили войну за убийство?

— А разве вы не любите это? — спросил Абрахам. — Я слышал, что после того, как вы победили нас у Капуа, вы скакали перед вашими воинами, неся один из наших боевых штандартов, стоя в стременах во весь рост, приветствуя вопли ваших воинов. Вы любили тот момент?

Джурак, застигнутый врасплох, опустил взгляд на несколько секунд. Готорн, который наблюдал за обменом любезностями, протянул руку и взял тяжелый револьвер из рук Абрахама и перевернул его, удерживая рукоять в направлении Джурака.

— Давайте, возьмите его.

Джурак, улыбаясь, принял револьвер, оценил его вес, почти взвел курок оружия и покрутил барабан. Он поднял его вверх, нацеливаясь на самолет, который по-прежнему жужжал над головой.

— Подарок? — спросил Джурак.

— Нет, возврат.

Джурак тихо рассмеялся. — Вы говорите загадками, Готорн.

— Я думаю вы знаете, что я подразумеваю, кар-карт Джурак.

— Тогда просветите меня.

— Это оружие захвачено у одного из ваших мертвецов после битвы у Тамиры. Вы видите, что оно превосходного мастерства исполнения. Его точность, согласно заключению моего конструктора вооружений, превосходит всё, что мы сейчас можем изготовить. Очевидно, что оно, не оружие оставшееся от нашей войны.

— Итак?

— Откуда он взялся?

— Вы сказали, что он был захвачен у одного из моих погибших воинов.

— Командир десяти тысяч, насколько мы смогли судить по его униформе и штандарту.

Джурак молчал.

— Это одно из двух, Джурак. Во-первых, если вы сейчас производите такие вещи, это нарушение нашего договора.

— Вы, тем не менее, можете производить любые машины, какие пожелаете, — вставил Гарва, голосом, наполненным злобой. Он шагнул вперед, встав рядом с отцом. Почти такой же высокий, как и его отец, он угрожающе посмотрел свысока на Абрахама.

Абрахам старался сохранить самообладание, не желая позволить этому бантагу увидеть страх, и все же он внезапно ощутил боязнь. Это было первобытное чувство, как будто он стоял лицом к лицу ужасающего хищника в темноте. Внезапно ему пришло на ум, пробовал ли этот бантаг когда-либо человеческую плоть, и он понял со страшной уверенностью, что если дать шанс, то Гарва сделает

такое без колебаний.

Он заставил себя посмотреть прямо в глаза Гарвы и не отступить.

Джурак вытянул руку. — Продолжайте, Готорн.

— Вы произвели это оружие?

Джурак покачал головой. — Требуется металлообрабатывающее оборудование, токарные станки, что бы вырезать барабан до такого совершенства, и это лишь для обработки стали — вы знаете, мы не можем изготовить их и постараться скрывать так долго.

— Тогда, если не вы произвели его, то как один из ваших воинов овладел им? По размеру он не подходит человеку, однако прекрасно подходит вашей руке.

Джурак посмотрел прямо на Винсента, но не ответил.

— Казаны. Это их?

Наступило долгое молчание. Абрахам отвернул взгляд от Гарвы, снова фокусируясь на Джураке. Он задумался, как человек может научиться читать их, чтобы понимать нюансы жестов, и решил, что это невозможно. Он слышал, как его отец очень часто говорил, о всегда существующей непроницаемости.

— Они отсюда примерно в пятнадцати сотнях лиг, — наконец ответил Джурак, махнув куда-то в сторону юга.

— И двенадцать сотен из этих лиг, это океан, который они знают, как свои пять пальцев. Вы контактируете с ними?

Джурак по-настоящему улыбнулся, но не ответил.

— Эта вещь — казанов? — надавил Винсент, и хотя знание Абрахама в рабском диалекте бантагов было далеко до хорошего, он явно уловил тон злобы и даже угрозы в голосе Винсента.

— Учитывая то, как идет этот разговор, я, конечно, с удовольствием встречусь с этими казанами, — ответил Джурак, грозно наклонившись вперед, теперь револьвер в его руке указывал почти на Винсента.

Абрахам посмотрел вверх на всадников, которые на протяжении всей встречи оставались неподвижными на линии водораздела позади них. Он видел, что они внимательно наблюдали за встречей и некоторые зашевелились. Они вытащили из седельных сумок несколько старых винтовок, оставшихся от войны. Он чувствовал их готовность, их надежду, что что-то должно произойти.

— Обладание этим оружием… — продолжил Винсент, не обращая внимания на скрытую угрозу в жесте Джурака, — если между вами и казанами есть контакт, я обязан призвать вас отступить.

— Почему? Между вами и ними что-то намечается? — ответил Джурак, со слегка насмешливой тональностью в голосе. — Если это так, это может оказаться весьма интересным для бантагов.

— Не ввязывайтесь в это, — ответил Винсент. Его голос звучал так, словно он умолял, и Абрахам посчитал это тревожным и неловким моментом, но затем он понял, что это было предупреждение, идущее от души.

— Я не желаю еще одной войны с вами. Мы уже отвоевали нашу битву. Нам не нужно еще одно такое кровопролитие, потому что если оно случится, мы оба знаем конечный результат.

Джурак закряхтел и покачал головой. Словно склонившись от своего бессилия, он медленно поднялся и вытянулся, затем подошел ближе к Винсенту.

Абрахам понял, что, наконец, он увидел гнев — плоские ноздри расширились, грива вдоль шеи слегка ощетинилась, коричневая морщинистая кожа изменилась в цвете до светлого оттенка.