Спрут
Шрифт:
У него была огромная лысая голова. По сравнению с ней тело с выпирающим брюшком казалось маленьким. Ходил он весь напыжившись, держась словно аршин проглотил, по-видимому, чтобы казаться выше ростом. И непрерывно двигал руками, словно ему жал его легкий пиджак из чистого льна.
Терразини заключил его в объятия.
— Доктор Сорби, — проговорил он, — как я рад вас видеть!
Они вошли в дом. В гостиной Сорби жестом указал на мягкие кожаные кресла. Из бассейна доносилось веселое щебетанье девушек.
Сорби вышел на
— Тише вы! Дадите вы спокойно поговорить?
— Слушаемся, папочка! — хором отвечали девицы и разразились смехом.
Папочкой они называли его в шутку, но когда он оставался с ними без посторонних, Сорби принимал профессорский вид и объяснял им; что в этом скрыт потаенный смысл. Раз они называют его папой, утверждал Сорби, значит, действительно видят в нем отца.
Шум стих, и четверо мужчин принялись спокойно обсуждать свои дела.
— Могу вам сообщить, — начал Терразини, — что наш друг Карризи скоро прибудет из Америки. Он едет лично изложить нам свои планы. Но сразу же вам скажу, что он предполагает вложить в Италии крупные капиталы.
Лаудео обратился к Сорби:
— Как могут быть осуществлены эти капиталовложения?
Сорби прочистил горло. Когда он говорил о деньгах, то странно кривил рот, шевеля только одной его стороной, а другая оставалась неподвижной, словно в параличе.
— Деньги, — разъяснил он, — поступят из Соединенных Штатов в Швейцарию. Они будут переведены в банки, находящиеся под моим контролем. Затем через мой банк они попадут в Италию.
Лаудео, полагая, что в таком тесном кругу можно полностью раскрыть карты, сказал:
— Таким образом, круг замкнется. Я хочу сказать, что деньги, покинувшие Италию, в нее вновь возвратятся. — Он взмахнул рукой. — Отмытыми!
Но Сорби покоробила столь грубая манера выражаться.
— Ну что вы, что вы, — возразил он. И нашел более благопристойную формулировку: — Речь идет об иностранных капиталах, накопленных посредством новых форм сбережения. Они будут вложены в наш национальный рынок с самыми радужными перспективами.
— Нашего друга Карризи, — уточнил Терразини,— интересует главным образом электронная промышленность, поскольку ее продукция имеет широкое применение в военной сфере. Он хочет создать постоянный канал, чтобы выйти на ближневосточный рынок стратегических материалов.
— И что же ему для начала нужно? — перебил Лаудео.
Сорби откинул назад свой огромный сверкающий череп и перечислил:
— Он хочет получить земельные участки на выгодных условиях, льготные кредиты и политическое прикрытие. Я бы даже сказал: прежде всего — политическое прикрытие. Оно необходимо, чтобы преодолеть бюрократические барьеры, вы меня понимаете.
— Конечно, — отозвался Терразини. — У нашего друга Карризи типично американское мышление, поэтому он и привык все делать быстро. Любая проволочка его буквально выводит
— Учитывая занимаемое мной положение, — сказал глава отдела «Зет», - я был бы рад познакомиться с мистером Карризи, когда он прибудет в Италию, в частной обстановке.
Лаудео вызвался подготовить ему триумфальный прием.
— Если он пожелает статьи в газетах, интервью, тут нет никаких проблем. Журналисты работают на нас.
Сорби не раскрыл даже той половины рта, которой обычно разговаривал. Лишь сделал гримасу, выражающую крайнее отвращение, — ею он желал сказать, что его тошнит от шумихи.
Терразини, уловив смысл гримасы Сорби, возразил профессору Лаудео:
— Мистер Карризи против всякой рекламы.
— Однако, когда настанет время, — уточнил Сорби, — необходимо будет мобилизовать печать: мы должны подать наш проект в выгодном свете.
Глаза у Лаудео сверкали. Наконец-то найдется работа для прессы, контролируемой его Ассоциацией. С оттенком гордости он заявил:
— У нас в руках самые авторитетные органы печати.
Метрах в двухстах от виллы, где происходило совещание, кто-то притаился в кустах. С верхушки холма, где он расположился, ему было видно все как на ладони. Это был молодой, энергичного вида парень, который не спускал глаз со входа в виллу. Увидев четырех выходящих из дверей мужчин, он тотчас направил на них длинный телеобъектив и начал одну за другой щелкать фотографии.
Когда им нужно было поговорить, Каттани и Ферретти пользовались условным сигналом. Их встречи происходили на складе электромагазина. На этот раз Ферретти вызвал его, чтобы узнать, выполнил ли Кан-нито свое обещание взять Каттани в свой отдел.
— С тех пор от него ни слуху ни духу, — сказал комиссар.
— Странно.
— Что вы мне советуете? Позвонить ему?
— Нет, — покачал головой Ферретти. — Это его может насторожить. — И, помолчав немного, пояснил свою мысль: — Он гораздо более недоверчив и подозрителен, чем вы думаете. Полагаю, он ожидает с вашей стороны какого-нибудь поступка. Чего-то очень убедительного, слов ему недостаточно. Ему нужно доказательство, что вы действительно перешли на его сторону.
Каттани подсказал:
— Какой-то мой шаг, который был бы ему выгоден...
— Вот-вот, — кивнул Ферретти.
— Я знаю, что надо сделать, — сказал Каттани.
На следующий день он вернулся в Трапани. В этом древнем приморском городе овладевал он утонченным искусством лгать, выдавать выдумку, обман за действательность. Теперь он туда возвратился, чтобы продемонстрировать на деле, насколько высокого уровня в этом достиг.
Он отправился в кабинет к судье, который когда-то велел взять его под стражу. Тот выглядел еще более сгорбившимся из-за своей манеры не смотреть людям в лицо, еще более измученным своим тиком.