Спрут
Шрифт:
– Gesundheit! [8]– воскликнул он, поднимая вторую чашу и осушив ее до дна; потом поставил чашу на стол и глубоко вздохнул.- Ach, Gott! [9]– воскликнул он.- Эта шертов крюшон как хороший удобрений, правда я говорил?
Удобрение! Это было встречено оглушительным хохотом.
– Хорошо подметил, Бисмарк!
– воскликнул Энникстер.
Острота имела большой успех. С этой минуты крюшон не называли иначе как «удобрением». Остерман, выплеснув подонки из своей чаши на пол, уверял, будто видит, как тут же начала всходить пшеница. Вдруг он обратился к старому Бродерсону:
8
Ваше
9
О Господи! (нем.)
– Видите, я лысый - верно? А хотите знать, как я волосы потерял? Только обещайте, что не станете донимать меня расспросами, и я вам расскажу. Дайте
честное слово.
– А, что такое? Что… что… не понимаю. Это волосы-то? Да, обещаю. Ну, так как же вы их потеряли?
– Мне их отгрызли!
Собеседник ошарашенно вытаращил глаза и даже рот разинул. Все загалдели, и старый Бродерсон, вообразив, что и он причастен к забавной шутке, ухмылялся н бороду и покачивал головой. Вдруг лицо его стало серьезным - словно что-то его вдруг осенило. Он спросил:
– Так-то оно так… только… только… все-таки, чем это их отгрызли?
– Ага!
– закричал Остерман.- Вот этого-то вы как раз и обещались не спрашивать.
Все покатились со смеху. Карахер, держась за бока, спиной упирался в дверь, Хувен же, не успевавший за разговором, переводил беспомощный взгляд с одного на другого, воображая, что все еще смеются над его удачной фразой.
– Удобрений, а? Хорош шутка, правда?
За криками и смехом они сразу не услышали, что кто-то настойчиво стучится в дверь. Первым обратил на это внимание Дайк и сразу же сказал Энникстеру. 'Гот, кляня незваного гостя, отодвинул засов и распахнул дверь. Моментально он переменил тон.
– Да это же Пресли! Ну, входи же, входи.
Со всех сторон посыпались приветствия. Впечатление было, что каждый старается перещеголять осталь ных в радушии. За спиной Пресли Энникстер увидел Ва нами и, забыв ради такого случая различие между хозяином и работником, настоял, чтобы оба друга зашли вместе.
– Друг Пресли - мой друг!
– заявил он.
Но, когда вновь прибывшие вошли и со всеми поздоровались, Пресли отвел Энникстера в сторонку.
– Мы с Ванами только что из Боннвиля,- сказал он.- Видали там Дилани. Пьяный в стельку, налакался дешевого виски и красной кислятины, которую португальцы и итальянцы курят, и носится по городу на твоей чалой кобыле. Поглядел бы ты на него: в полном ковбойском обмундировании - кожаные штаны, сомбреро, шпоры, все, что полагается, и в придачу здоровенный револьвер на боку. Орет, что хоть ты его сегодня и не звал, но он все равно сюда заявится и устроит пальбу. Ты будто бы как-то обещал, что он у тебя турманом с ранчо полетит, вот он и решил, говорит, тебе такую возможность предоставить.
– Ишь ты!
– сказал Энникстер и кивнул.- Решил, значит?
Пресли был несколько разочарован. Зная неуравновешенность Энникстера, он ждал более бурной реакции на свое сообщение. И потому начал объяснять Энник-стеру, что это пахнет серьезными неприятностями. Он припомнил случай, когда Дилани в горах Панаминт пырнул ножом какого-то мексиканца. И вообще репутация у него неважная. Но Энникстер не отнесся к этому серьезно.
– Ладно уж,- сказал он,- ладно тебе! Пожалуйста, никому больше не говори, а то еще, не дай Бог, распугаешь дам. Лучше садись с нами пить.
За пределами сбруйной танцы были в полном разгаре. Оркестр наяривал польку. Вакка, разделавшийся с пятидесятой свечой, навощил пол до стеклянной скользкости и блеска. Аптекарь подхватил одну из мексиканок и пошел, и пошел как заводной вертеться все в одну сторону, стиснув зубы и выкатив стеклянные глаза. Хилма Три уже второй раз танцевала
Приказчик из Боннвиля был лихорадочно возбужден. Он потерял свою тщательно составленную бальную программу. Приунывший, растерянный, он путался под ногами у танцующих, спотыкался о ноги сидящих, огорченно заглядывал под стулья и во все уголки и приставал ко всем с расспросами.
Магнус Деррик оказался в центре внимания; он стоял у раздвинутых ворот амбара и толковал о возможных перебоях с пшеницей на мировом рынке, а владельцы ранчо: Гарнет Кист, Геттингс и Четтерн, плотно обступив его, внимательно слушали.
Барабан раскатился громкой трелью, пропел заключительную ноту корнет-а-пистон, в последний раз пророкотала виолончель, и оркестр смолк. Танцы сразу же прекратились, пары разбрелись по своим местам, и и центре танцевальной залы остался один лишь приказчик, растерянно оглядывавшийся по сторонам. Аптекарь мгновенно с четкостью механизма остановился и снял руку с талии мексиканки; он поклонился ей, упершись подбородком в галстук, и оставил среди толпы; за псе время, пока они танцевали, никто из них не проронил ни слова. Мексиканка сама добралась до свободного стула, а он, почувствовав вдруг тошноту от беспрерывного кружения в одну сторону, нетвердой походкой направился к стене. Вдруг все завертелось у него перед глазами, и он упал. Кругом захохотали, но аптекарь кое-как поднялся на ноги и неспешно удалился во двор, держась за живот, бледный как смерть.
Дэбни, никому не знакомый старик, подошел к кучке фермеров, столпившихся у входа, и, склонив голову, стал внимательно прислушиваться к тому, что говорит Магнус, не вылезая, однако, со своими замечаниями.
Дирижер, взмахнув смычком, выкрикнул:
– Кавалеры, приглашайте своих дам! Начинаем кадриль.
Но тут произошла досадная задержка. Вокруг подмостков собралась небольшая толпа, раздавались громкие голоса. Француз «Рохля», игравший на трубе, обвинил барабанщика и корнетиста в том, что они украли у него ужин. Время от времени доносился его негодующий голос:
– Э, нет! В конце конца, что это такой! Отдавайте мой сосиски, а не то я вам глотка перерву! Ага! Знаю я вас! Шутки со мной шутить надумали! Сейчас же
отдавайте мой сосиски и бутерброд с ветчина, а то все брошу и уйду!
Он сделал вид, что прячет свой инструмент в футляр, но в собравшейся вокруг толпе поднялся ропот. Бутерброды и одна сосиска были возвращены, вторая соснска исчезла. Рохля наконец дал себя уговорить. Танцы возобновились.
Через полчаса силы, скопившиеся в сбруйной, значительно пополнились. Это был магнит, притягивавший всех мужчин без осечки. Впустили Хэррена Деррика, который, кроме Хилмы Три, ни с кем танцевать не собирался. Гарнетт, Геттингс пришли немного попозже. Уже готовили четвертую крюшонницу, а Энникстер с Карахером все никак не могли прийти к соглашению относительно способа приготовления крюшона. Закурили сигары. Скоро воздух в комнате стал голубым от едкого табачного дыма. Было жарко. Расположившись на стульях, поставленных вдоль одной стены сбруйной, гости опорожняли чашу за чашей.