Спроси у Ясеня
Шрифт:
— Обучения чему?
— Полному контролю над собой.
— Более полного, чем в карате, я не знаю.
— А я уже знаю, — сказал Сергей. — И ты узнаешь. Просто я не могу тебе ничего говорить раньше времени. Это помешает. У гуру своя очень сложная методика. К нему нельзя приехать когда вздумается, нельзя приехать, не зная ничего или, наоборот, зная слишком много. Важна каждая мелочь.
— Слушай, ты что, относишься всерьез ко всей этой магии? — спросила я, откровенно удивляясь. — Ты же мне сам объяснял, что всех тантристов и кришнаитов придумали для нас товарищи из Пятого главного управления КГБ, чтобы от классовой борьбы отвлекать.
— Ну, во-первых, их не придумали, тантристы и кришнаиты еще до того были, КГБ просто наводнил
— Погоди, — возразила я, — но ведь любое средство помогает, только если в него верить или, как ты говоришь, серьезно к нему относиться. А мне бормотать эти тантры-шмантры просто смешно.
— Здесь другой случай, — терпеливо объяснил Сергей. — Никаких мантр бормотать не придется. И потом я же сказал: серьезно отнестись к своему здоровью, а не к методике. Над методикой можешь хохотать и издеваться сколько тебе угодно. Вот только вряд ли удастся, — добавил он после паузы.
И оказался, как всегда, прав. Мне стало не до смеха, когда я увидела Шактивенанду, а тем более когда осталась с ним наедине.
До Катманду мы летели. Через Ташкент. До Бхактапура ехали автобусом, а дальше шли пешком. Мне показалось, километров двадцать. Поднимались все выше и выше. Уже без всяких приборов можно было почувствовать, что воздух здесь сильно разреженный. Вспоминался Афган. Подумалось вдруг совершенно некстати, что «вертушка» на такой высоте не смогла бы зависнуть и даже резкий маневр при внезапном обстреле было бы нелегко совершить. А вот на тех уступах хорошо поставить парочку пулеметов и, если грамотно рассчитать, пожалуй, можно с двух стволов полностью перекрыть выход из ущелья… В общем, когда раздался грохот, я крикнула Сергею: «Ложись!», и он мгновенно подчинился. Все, кто хоть раз был на войне, такую команду выполняют, не думая. Мы залегли по разные стороны от дороги и, вжавшись в камни, слушали тишину. Грохот прекратился так же внезапно, как и начался. Потом нам было и смешно, и стыдно. Хорошо, что никто не видел. Наверно, это был просто камнепад, эхо далекого обвала где-нибудь высоко в горах.
А уже в двух шагах от конечной точки маршрута Сергей вдруг решил предупредить меня:
— Послушай, ты останешься с гуру один на один, и, честно говоря, я не знаю, что он будет с тобой делать. У него ведь каждый раз все по-новому. Может, потом тебе не захочется рассказывать даже мне, что там между вами было, ты только помни: что бы он ни делал — все правильно, так и надо, все — для тебя, для твоего блага. Помни об этом.
— Он меня трахнет, что ли? — поинтересовалась я со всей присущей мне прямотой.
— Возможно, — сказал Сергей, — но это как раз не самое главное…
— То есть как?! — обалдела я. — И ты не будешь ревновать?
— К Шактивенанде нельзя ревновать. Помнишь, я говорил, Причастный к Причастному… А гуру «причастнее» всех нас вместе взятых. Ты это поймешь.
Я думала, что уже давно ничему не способна удивляться, но тут Сергей по-настоящему заинтриговал меня.
Хижина гуру лепилась на крутом склоне, как птичье гнездо. Уму непостижимо, кто и как соорудил этот дом. Я снова вспомнила о «вертушках», которые не могли бы здесь зависнуть — только теперь уже в мирных, строительных целях. Кстати, для водопровода с совершенно современной сантехникой использовался взятый в плен родник в глубине пещеры, а электроэнергию гуру получал от солнечных батарей, коими выложена была вся крыша его данной сакли, но я бы совершенно не удивилась, узнав, что для надежности глубоко в скальную толщу вмонтирован
Давно прошедшие седые века, из которых он черпал свою древнюю мудрость, и — еще не начавшееся третье тысячелетие, представленное техническими супердостижениями — надо думать, подарками Тимоти Спрингера. И внутри дома все было в том же стиле: компьютер, заваленный сушеными кореньями, рядом с факсом прекрасная статуя Будды из благородного, потемневшего от времени дерева, «сидишный» плейер, спрятавшийся в складках расшитой золотом бордовой парчи, уставленный колокольчиками, лампадками, кувшинчиками, свечками, пирамидками какими-то — и все это в строгом, не случайном порядке, стены из бревен, досок или камня, на полах ковры, потолок струганый и покрытый лаком, а светильники — ультрасовременные. Много пластиковой мебели. И по всем комнатам — буквально вперемежку — портреты святых и календари с голыми девочками. Короче, таких пижонов я и в Москве видела, вся эта чертовщина и шизуха считается модной и по сей день. А еще я вспомнила, как Сергей про своих друзей-тантристов рассказывал. Но здесь обещали что-то другое. Совсем другое. Странно.
Сам гуру поначалу впечатления особого не произвел. Был он не во фраке и не в драном свитере для эпатажа, а, как и положено им, «гурам», — босой, в тривиальной шафранного цвета тоге и с такой же шафранной лысиной. Лысина, как, впрочем, и вся кожа его, была темнее тоги. На руках — браслеты, в одном ухе — серьга, на лбу — жирная красная точка. В общем, гуру как гуру. И поздоровался он с нами молча, приложив к груди сложенные ладони. Ну а потом тривиальщина и банальщина кончились.
— Нанда, сделаешь что-нибудь пожрать? — сказал Сергей на чистейшем русском.
Гуру кивнул и, прежде чем уйти на кухню, разразился длинной тирадой по-французски, меню, что ли, зачитывал, а Ясень на все это отозвался коротко:
— Ви, ви.
— Как ты его назвал? — спросила я ошарашенно.
— Нанда. Для краткости.
— А так можно?
— По-всякому можно, главное — человека не обидеть.
— Погоди, а мне с ним по-каковски говорить? Я уже ничего не понимала.
— Да по-каковски хочешь. Он языков восемьдесят знает, по-моему.
— Не может быть!
— Сам не верил, но пообщался с ним и понял: этот может. Просто он их учит, не как мы с тобой, он их глотает в компактной форме, вроде таблеток.
— Да ну-тебя, это фантастика.
И тут появился Нанда с подносом. Еды там было много всякой, попадалась и незнакомая. Гуру прокомментировал по-английски:
— Сергей, ты можешь есть что угодно, а вот вам, Таня, я буду объяснять, что можно, а чего нельзя. У вас сегодня день особенный.
И оказалось, что можно мне немного: кукурузный хлеб, овощи, фрукты, орехи, ягоды. Ну и ладно. Медитировать так медитировать. Пожрем как-нибудь в другой раз. Однако вина выпить он разрешил. Вино было легким, чуть сладковатым и очень странным на вкус. Из какой папайи или гуайавы его гнали, одному Богу известно, но пить можно было. Еще более странным оказался сам гуру. Пока ходил за едой и вином, он смыл точку со лба, снял браслеты (серьгу, правда, оставил) и наконец вместо тоги предстал перед нами в майке и вытертых джинсах. Тут уж я повнимательнее вгляделась в его лицо. Под смуглой, не исключено, даже раскрашенной кожей угадывались совершенно наши, я бы сказала, рязанские черты: крупный толстый нос, небольшие, глубоко посаженные, хитрые серо-зеленые глазки, мощные надбровные дуги, крепкие скулы, оттопыренные уши, высокий лоб и полные чувственные бы. Возраст? От сорока до шестидесяти — выбирай любой. Интеллект — судя по всему, недюжинный. Физическое развитие — тоже. Религиозность, отрешенность, фанатизм — ноль, абсолютный ноль. Трезвый, рациональный, европейский взгляд на вещи. Конечно, это тоже могла быть роль, как и первая роль традиционного гуру. Кто же он? Ясень знал. Но не говорил. Такие правила игры.