Сплоченность
Шрифт:
— Очень интересно! — воскликнул Злобич, захваченный рассказом. — А как же все эти проекты попали из Минска сюда?
— Любопытным образом. В той же организации, что и Вяршук, работал до войны инженером-геодезистом некий Янковский. С приходом гитлеровцев он, как говорится, обнаружил свое истинное лицо. Оказалось, что это отчаянный националист. Дорвавшись до власти, Янковский развернул кипучую деятельность: вместе с другими стал насаждать в Белоруссии новый порядок. По его инициативе националисты надумали установить в Минске монумент Гитлеру — в знак, мол, благодарности. Сказали об этом гаулейтеру Кубе — тот ухватился за эту мысль,
Злобич посмотрел на развернутый чертеж. Он слабо разбирался в архитектуре, но то, что увидел, ему понравилось. Квадратное трехэтажное здание привлекало своей стройностью и красотой.
— Создавать в неволе такие проекты может только человек со светлой душой, — задумчиво проговорил Злобич. — Где же он теперь? Надо забрать его к нам в партизанскую зону.
— Так и было намечено. Он наладил с нами связь, договорились, когда за ним приехать. И вдруг за день до ухода в лес Вяршука схватили и расстреляли.
— Неужели? — поразился Злобич. — Они что, узнали о наших с ним связях?
— Нет. Разыскали его по сигналу из Минска. Арестованному Вяршуку предложили покаяться и выполнить заказ. Но он не сдался… За день до расстрела ему удалось снестись с братом. Он попросил, чтобы все его проекты были переданы нам. В своей записке на мое имя он просит меня, как члена правительства БССР, позаботиться о дальнейшей судьбе его материалов.
— Надо приложить все усилия, чтобы мечты его осуществились, — сказал Злобич. — Поймать бы его палачей!
— С одним из них, причем с самым главным, уже расправились.
— С кем это?
— С Кубе. Партизаны утихомирили его.
— Откуда вы это знаете?
— Из — минских газет, разведчики недавно из Гроховки привезли. Вот погляди, как тут черно. — Струшня нагнулся и достал из-под стола несколько газет; сразу бросилось в глаза множество траурных рамок. — Видишь, какие здесь узоры? Партизаны уничтожили гада прямо у него на квартире. Они подложили ему в постель, между пружин кровати, мину, и она отлично сработала, когда он лег отдохнуть.
— Мастера! — отозвался Злобич и, поглядывая на газеты, спросил: — И как же паны Янковские реагируют в своих некрологах на это событие?
— Отчаянно вопят. Поносят партизан, бьют себя в грудь, клянутся в преданности.
— Ишь, как выслуживаются!
— Они перед многими выслуживались. Их эмигрантские «правительства» кочевали по всей Западной Европе, обивали пороги у президентов и министров разных государств.
— На этот раз их путям-дорогам конец. Куда же они денутся, когда мы разобьем их нынешнего опекуна?
— Трудно сказать. Меня, Борис Петрович, беспокоят не они, а наши союзники. Американские и английские миллионеры, как показывает обстановка, хитрят, не открывают на западе фронта.
Они умолкли и задумались. В тишине явственно слышался гул фронтовой канонады. Струшня немигающим взглядом
— Пилип Гордеевич, не возвращаются наши разведчики и вести никакой не подают, — нарушил молчание Злобич. — Сколько волнений!
— Много, очень много. Чего только не испытаешь на своем веку, — Струшня понимающе посмотрел на Злобича и сочувственно продолжал: — Тяжело на сердце бывает, когда стрясется с близким тебе человеком беда. Я лет на тридцать старше тебя и больше пережил всякой всячины… Сегодняшнее утро, например, началось у меня с приятных новостей: проснулся я, а мне адъютант подает два письма — от сына и от дочки, письма хорошие, веселые, а потом пошли бесконечные и самые разнообразные тревоги и заботы. — Струшня покачал головой и дружески коснулся рукой плеча Злобича. — Но в борьбе с трудностями, дружище, и познается человек.
Посещение штаба хоть и не внесло ясности в вопрос о том, где находятся Надя и Сергей, тем не менее несколько развеяло грусть Злобича. Из штаба он выехал более бодрым.
Вернувшись в лагерь, он увидел необычное оживление — бригада готовилась к походу. Одни чистили оружие, набивали диски и подсумки патронами, проверяли исправность подрывных приспособлений, укладывали в вещевые мешки комплекты толовых шашек, чинили обмундирование, просушивали портянки; другие, закончив сборы в дорогу, горячо рассуждали о предстоящей боевой операции, о приближающейся встрече с Советской Армией; некоторые партизаны веселились, распевали песни.
Особенно людно было возле шалаша Янки Вырвича. Сегодня у этого отделения большая радость — оно завоевало в соединении первенство по диверсионно-подрывной работе за прошедший месяц и получило переходящее красное знамя, то знамя, которое когда-то пионеры деревни Смолянки подарили комсомольцам района. Теперь это знамя торжественно возвышалось над шалашом, а отважные подрывники сидели плотным кольцом вокруг гармониста и вслед за Янкой Вырвичем, своим боевым командиром и голосистым запевалой, под аккомпанемент гармони выводили слова задушевной песни:
Партизан — перелетная птица, Отдохни у лесного костра…Неподалеку от отделения Янки Вырвича, под треньканье балалайки, несколько хлопцев отчаянно отплясывали, а стоящие рядом, хлопая в ладоши, задорно подпевали:
Ой, Лявониху Лявон полюбил, Лявонихе черевички купил, Лявониха, душа ласковая, Черевичками поляскивает…— За ногу его, за ногу хватай! — неслось с края поляны, где боролись два паренька, вокруг которых толпились «болельщики».