Сплоченность
Шрифт:
— По ровному и я тебя пронесу. А ты здесь попробуй.
— И здесь справлюсь. Только передохну.
— Не надо, милый. Смотри, я не хуже тебя умею, — сказала она, соскользнув с его рук, и, разбежавшись, легко перепрыгнула через канаву.
— Ловко! — удивился Борис и тоже перескочил.
Успокоенные, они, взявшись за руки, медленно пошли огородами.
— У нас удача, — наклонившись к ней, проговорил Борис. — А у вас? Все приняли?
— Все, без пропусков. Шесть экземпляров сделали. Приемник спрятали.
— Отлично! — похвалил Борис.
Они шли краем сада,
Борис и Надя шли мимо сада Бошкиных, когда вдруг сквозь шум ветра до них донесся сердитый мужской голос:
— Эге-ге!.. Ты что ж это своевольничаешь, Хадора? Кто тебе дал право брать?!
Возглас этот прозвучал неожиданно не только для Бориса и Нади, но, должно быть, и для того, к кому был непосредственно обращен. Дернув Надю за руку, Борис отступил за кусты малинника, прижался к забору. Он затаил дыхание, вглядываясь вперед. Только сейчас он сообразил, что это голос дядьки Макара, Надиного отца. Вон старик стоит на тропке, что ведет из деревни на огород, к пуне, и смотрит на какую-то женщину.
— Да это же Хадора Юрковец, — шепнула Надя, — смотри, что-то тащит.
Некоторое время Хадора стояла в растерянности перед Макаром, держа на плече тонкое длинное бревно, затем вдруг закричала:
— Чего ты, старый пень, шатаешься, высматриваешь? Не к партизанам ли ходишь по ночам?
Хадора не оборонялась, а наступала. Она не двигалась и не имела намерения ни сбросить с плеча бревно, ни отнести его назад. «Так вот кто бродил вчера возле пуни», — подумал Борис. К этой женщине, сплетнице и задире, он всегда относился неприязненно, а теперь, во время войны, это чувство еще усилилось, так как Хадора стала главным подпевалой у своего брата — старосты Игната Бошкина.
— Ты меня не пугай! — повысил голос Макар и шагнул ближе к Хадоре. — Видно, и вчера ты там лазала. В пуне полпростенка разобрала. Полок в бане — и тот тебе покоя не дает. Ишь, нашла дрова… Как же — сухие, легкие. Сейчас же отнеси назад бревно и положи, где взяла!
— Не распоряжайся, не испугалась!
— Испугаешься! Люди найдут на тебя управу, если брат не находит.
— Чего ты кричишь? На дочку свою кричи, она у тебя цаца хорошая, — пошла в обход Хадора. — А еще племянник мой к ней сватается… Дурень. Нет, хватит, не дай бог с такими связаться…
— Замолчи, зелье… Не заговаривай мне зубы, сейчас же неси бревно на место.
— А что, я твое взяла?
— И мое… Всей деревни, общественное… Мы старались, строили, а такие бесстыжие, как ты, растаскивают. Руки оторвем! Эх ты!.. Легко ли будет потом собирать все заново? Подумай!
— Не жалей… И не такое теперь пропадает. Гм, пуню бережет… Голову побереги!
— Вот ты свою и побереги… Не отнеси только, тогда увидишь… Ну, кому говорю?! — крикнул Макар, вцепившись в конец бревна.
Увидев, что старик не на шутку разъярен, Хадора испугалась, притихла. Она знала, что Макар Яроцкий в минуту раздражения становится человеком горячим,
— Взял верх старик, — промолвил Борис, — молодчина! И выследил же как-то негодницу.
— Он может… Тоже, видать, ночь не спал, — ответила Надя и первая двинулась от забора.
За усадьбой Бошкиных они попрощались. Надя, желая раньше отца попасть домой, заторопилась к себе. Борис проводил ее взглядом и тоже зашагал домой. Бесшумно, крадучись между яблонями, он пересек садик и через калитку прошел во двор. Прежде чем зайти в хату, прокрался к воротам, сквозь щель посмотрел на улицу, прислушался. И когда убедился, что возле дома никого нет, три раза тихо постучал в окно. Стук этот в хате был услышан сразу: мать, должно быть, с нетерпением ожидала сына.
— Пришел… Сыночек мой родненький… А я так беспокоилась, — заговорила мать. — Всю ноченьку ждали… Верочка только-только уснула, а я никак не могла.
— А я разве спала? Так только, лежала тихонько, — подала голос Верочка.
Сестренка быстро вскочила с постели, завесила одеялом окошко на кухне, зажгла лампу.
— Почему же ты, сыночек, обедать не пришел? — попрекнула мать, бренча тарелками в шкафике. — Не хорошо.
— Некогда было… Но я в обед подзаправился малость, Надя принесла. — Борис разделся и сел за стол. — Зато сейчас я хоть разком, да возком, — прибавил он и улыбнулся.
— Ешь, сыночек, на здоровье. Небось дел хватало — из сил выбился.
— Всего было, мама… И сорочка становилась мокрой, и в горле пересыхало…
— Ай-ай… И хоть не зря?
— Не-ет… Удачно поработали.
От матери Борис не скрывал своей подпольной деятельности. Он не рассказывал ей только о людях, с которыми был связан, об их делах, да она и сама этим не интересовалась. Все же, что делал он лично, было ей до мелочей известно. Иначе, считал Борис, и быть не должно. Разве мог бы он работать в таких условиях, если бы в семье не чувствовал поддержки? Мать его понимала и благословила на трудное дело…
— Ну и слава богу, что удачно. А у нас тут тоже было происшествие. Староста весь двор перевернул.
Борис насторожился, бросил есть.
— Ничего страшного, но, известно, неприятно. Ты ешь, ешь… Были мы в лесу с Верочкой, по дрова ездили. Встретились нам трое, говорят — из плена бежали. Пришли они с нами в деревню… в хату к нам…
— Один из них тебя, Борис, знает, — вставила Верочка. — Поклон передавал… А другой, пожилой такой, маме приметился…
— Да, знакомое что-то… А где я его видела, никак припомнить не могу. Только — видела. Не в Буграх ли, когда бывала у дочки? Жаль, что не спросила… — Мать помолчала, потом вернулась к прерванному рассказу: — Так вот, они пришли, а староста прослышал — и к нам… Арестовать их хотел. А они перед самым его приходом удрали. Вот он и взъелся. Кричит: «Куда девали пленных?» Мы ему говорим, что ушли, а он не верит. Обыск устроил, все уголки на дворе, в пуне и в хате обшарил. Искал, что твою иголку…