Сплетенные
Шрифт:
Не сейчас, когда я связан с женщиной, которая дала крайне неудобную клятву. Гиппократ, очевидно, никогда не сталкивался с людьми, с которыми я имею дело ежедневно. Если бы сталкивался, то изменил бы эту клятву, и она звучала так: «Я направлю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости». (Если только они не наезжают на меня. В таком случае, игра началась, ублюдок).
Я все еще ломаю голову над тем, как, черт возьми, устроить всю эту ситуацию с похищением, когда въезжаю в подземный
Паркуюсь и, прежде чем открыть багажник, убеждаюсь, что вокруг никого нет. На случай, если Андрес окажется настолько глуп, что попытается что-то сделать, «Desert Eagle» нацелен на него. Он быстро перемещает взгляд, приспосабливаясь к свету — да, этот засранец собирался действовать. Его ноги подтянуты к груди, словно он собирается ударить ступнями. Однако я вне его досягаемости.
— Вылезай, — рычу я.
Медина смотрит на меня. Осматривает подземную парковку, на которой мы находимся, а затем говорит:
— Нет.
— Нет?
— Ни за что, ese. Если я вылезу из этой машины, это будет последнее, что я сделаю.
Мне следовало ударить этого засранца посильнее. Все было бы гораздо проще, если бы сейчас он был без сознания: я мог бы поднять его тощую задницу и перекинуть через плечо. На данный момент, мне нужно быть убедительным. Я отталкиваю его ноги в сторону, наклоняюсь к багажнику, прижимая дуло пистолета к его лбу.
— В данный момент у тебя есть два варианта, ese. Ты можешь либо умереть в багажнике машины, либо поговорить со мной о моем друге и, возможно, выйти живым, в зависимости от того, насколько сильно ты меня разозлишь. Выбор за тобой.
Медина сжал челюсть, взгляд острый и оценивающий.
— Хорошо.
Он выбирается из багажника с достоинством, на какое только способен человек с недавно сломанной рукой, не сводя с меня высокомерного взгляда. Я привык к подобным взглядам. Многие люди смотрели на меня так. Многие ненавидели меня, желали смерти. Представляли мою смерть — проигрывали это в своих головах, во всех красках. Это не беспокоит меня. В конце концов, каждый имеет право на мечты. Позорище для него, что это так и останется — не более чем мечта.
Я толкаю его пистолетом в солнечное сплетение.
— Шевелись.
Медина сужает глаза, но начинает двигаться. Веду его к служебному входу в конце парковки, стараясь, чтобы никто не заметил, что я заставляю человека отпирать дверь под дулом пистолета. В этом здании живут весьма сомнительные личности, но даже у них есть постояльцы, которые могут стать свидетелями этой сцены и подумать, что это чертовски подозрительно.
Я забираю у Медины ключ и выталкиваю его в коридор. Из-за аварийного освещения это место словно
Внутри пустой бетонной коробки нет ничего, кроме стула и лампочки, свисающей с потолка. Медина сразу же реагирует — это место похоже на подвал Хулио, куда Майкла привел Андреас. Будет справедливо, если Андреас ощутит это на себе. Я всаживаю пистолет ему в спину, тихо рыча:
— Лучше шевели задницей, или я вырублю тебя нах*й и притащу к стулу.
Андреасу известно, что я никогда не преувеличиваю. Он тихо выругался по-испански, пошел к стулу и сел на него, устремив на меня полный ненависти взгляд.
— Если убьешь меня, ты больше никогда не сможешь ступить на землю Калифорнии, мой друг.
Я улыбаюсь, почесывая висок прикладом «Desert Eagle».
— По моему мнению, Калифорния переоценена. Я сыт ею по горло.
Глаза Андреаса сужаются, на лице расплылась непринужденная, неприятная улыбка.
— Ох да, точно. Ты ведь вырос в Кали, так ведь? Слышал об этом. Твоя мама, она ведь попала в аварию, да? Она была красоткой? Готов поспорить, я бы с удовольствием тр*хнул ее, если бы…
Я стреляю в него. «Desert Eagle» словно вибрирует в моих руках, когда целюсь в правую голень Медины и нажимаю на курок. Звук выстрела отражается от стен, эхом разносится по маленькой бетонной коробке так громко, что у меня звенит в ушах. Леденящий кровь крик Медины перекрывает все это, заставляя волоски на моем затылке встать дыбом. На полу много крови. Рана на ноге Медины выглядит довольно аккуратной и небольшой. Он все еще кричит, когда я подхожу к нему сзади — там есть выходное отверстие. Я нахожу смятый и израсходованный патрон, наполовину зарытый в бетонный пол.
— Ублюдок! Сумасшедший ублюдок! Ты подстрелил меня! — орет Медина.
Он пытается встать, но нога не выдерживает его веса. Я кладу руки ему на плечи, заставляя снова опуститься на стул.
— Руки за спину, — говорю ему спокойно.
Мгновение кажется, что он не собирается этого делать — возможно, мне все-таки удастся его грохнуть, — но затем парень делает то, что ему говорят, продолжая шипеть, плеваться и тихо ругаться. Я, не спеша, закрепляю наручники на его руках. Звенья цепи между петлями наручников проходят через спинку стула, так что он не может встать, не подняв следом стул.
У Медины учащается дыхание, глубокие, затрудненные вдохи, так как он, несомненно, пытается бороться с болью. Я снимаю свой ремень, наклоняюсь и обвязываю вокруг его бедра кожаный ремешок, создавая жгут: рана сквозная, но он может истечь кровью. Я не могу этого допустить, у меня на него другие планы.
— Ты понятия не имеешь, во что ввязываешься, ese, — ворчит Медина. — У Чарли оху*нно большие яйца, но он должен быть сумасшедшим, чтобы пойти против Хулио. Вы двое рискуете всем ради игры, которую не можете выиграть. Бл*дь, чувак. Вы, ребята, даже не соперники.