Спин
Шрифт:
— Ты был не в себе. Я бы велела тебе все забыть, но ты и так все забыл. — Она положила руку на мой лоб. — И еще, к сожалению, не все позади.
— Сколько?
— Уже неделя.
— Всего неделя?
— Увы.
Еще половины не промучился.
Но интервалы просветления давали возможность кое-что записать.
Графомания. Одно из побочных последствий средства. Диана, находясь в аналогичном состоянии, исписала враз четырнадцать двойных листов библейским каиновым «Разве я сторож брату моему?» — отнюдь не крупным почерком. Собственная моя графомания несколько более упорядочена. Я аккуратно складываю
Диана целый день где-то пропадала. Когда она вернулась, я поинтересовался, где она гуляла.
— Налаживала связи.
Она рассказала, что познакомилась с транзитным брокером из Минанга по имени Джала. Его импортно-экспортные операции служили прикрытием для более выгодного нелегального эмиграционного брокеража. Известный персонаж, все в порту его знают и уважают. Она предлагала ему за судовые койки чертову кучу чокнутых кибуцев, хотя сделка пока не состоялась. Но Диана не теряла ни трезвой расчетливости, ни оптимизма.
— Будь осторожнее, — предупредил я ее. — Мало ли, кто-то еще на нас выйдет.
— Пока ничего не заметила, но… — Она пожала плечами и кивнула на блокнот в моей руке. — Сочинял?
— Отвлекает от боли.
— Ручку держать не больно?
— Как при запущенном артрите, однако справляюсь, — произнес я вслух и мысленно добавил: «…пока что». — Болеутоляющий эффект стоит дискомфорта.
— Очень неплохо у тебя получается.
Ужаснувшись, я украдкой глянул на нее.
— Ты… Ты читала?
— Ты сам мне предложил, Тайлер.
— В бреду, должно быть.
— Выходит, что так. Хотя я бы не сказала тогда. Выглядел ты вполне нормально.
— Я, видишь ли, писал не на читателя. — Меня испугало то, что я забыл, как все это ей демонстрировал. Что еще ускользнуло из памяти?
— Ладно, больше не буду. Но то, что ты там изобразил… — Она чуть склонила голову к плечу. — Удивил ты меня. И польстил, конечно. Никак не думала, что ты ко мне питал такие чувства, тогда, в таком зеленом возрасте.
— Чему тут дивиться…
— Нет-нет, это удивительно. Но вот в чем парадокс, Тайлер: твоя девица на страницах — холодная, равнодушная тварь, почти жестокая.
— Я тебя такой никогда не считал.
— Меня не твое мнение беспокоит. Меня беспокоит то, что ты увидел. И мое собственное мнение.
Я с некоторым усилием держался сидя, гордясь своей выносливостью, но, скорее всего, способностью сидеть, а не безвольно валяться, меня наделили болеутоляющие. Трясло — значит, близился очередной приступ.
— Ты хочешь знать, когда я в тебя влюбился? Пожалуй, следовало об этом написать. Немаловажная деталь. Это произошло, когда мне было десять.
— Тайлер, в десять не влюбляются.
— Я точно помню. Когда умер Святой Августин.
Сент-Августин — имя непоседливого черно-белого спаниеля, крупного породистого пса, любимца Дианы. Она звала его «Сент-Дог». Диана передернула плечами:
— Жуть какая.
Но я не преувеличивал. И-Ди Лоутон купил пса, повинуясь непонятно какому движению души. Возможно, хотел декорировать им прикаминнюе пространство. Что-то вроде кованой подставки для дров или кочерги с художественной бронзовой рукоятью. Но Сент-Дог не пошел на поводу у судьбы. Он и вправду отличался выраженной декоративностью, однако из-за переполнявших его любопытства и жажды деятельности никак не подходил на роль коврика или напольной вазы. И-Ди его постепенно возненавидел, Кэрол
Не знаю, почему мне это в ней нравилось, но в драматичном, эмоционально заряженном пространстве дома Лоутонов ее отношения с собакой казались оазисом простой привязанности без всяких искусственных украшательств. Будь я собакой, я бы ревновал. Не будучи собакой, на своем месте, я пришел к заключению, что Диана — существо особое, отличающееся от своих родственников весьма важными качествами. Она оказалась открытой миру, воспринимала его иначе, чем брат и родители.
Святой Августин умер внезапно и преждевременно, едва выйдя из щенячьего возраста, той же осенью. Диана тяжело переживала, и я вдруг понял, что люблю ее.
Это, конечно, звучит странновато, но ведь я влюбился в нее не потому, что она скорбела о собаке, а потому, что она оказалась в состоянии скорбеть о собаке, к которой ее родственники не испытывали особых эмоций, а то и ощутили облегчение, избавившись от докуки.
Диана отвернулась от меня, не мигая, глядела в окно, на освещенные солнцем кроны пальм.
— Я чувствовала тогда, что сердце у меня разбито.
Мы похоронили Сент-Дога в лесочке, под деревьями. Диана собрала пирамидку из камней, которую каждой весной обновляла, пока не оставила дом десятью годами позже. И иной раз молилась над песьей могилой, молча, сложив руки. Кому, о чем? О чем люди молятся — мне это неизвестно. Не думаю, что смогу это понять.
Но именно эта молитва показала мне, что Диана живет в мире, большем, чем «большой дом», в мире, где печаль и радость накатывают, как прилив и отлив, весомо, поддержанные массой океана.
Ночью снова накатила лихорадка. Ничего о ней не помню, кроме повторяющихся каждый час приступов страха перед потерей памяти. Я опасался, что сотрется больше памяти, чем потом восстановится. Меня охватывало отчаяние, ощущаемое при осознании безвозвратной утраты. Вроде сна, в котором ищешь, ищешь что-нибудь потерянное: кошелек, часы, самосознание… Мне казалось, что марсианское средство гуляет по организму, атакует иммунную систему, заключает с ней временные перемирия, завоевывает плацдармы в извилинах, захватывает в плен хромосомные наборы…
Когда я снова пришел в себя, Дианы в номере не было. Отгороженный от боли введенным ею морфином, я прошаркал до туалета, потом выполз на балкон.
Время к вечеру. Солнце еще высоко, но небо над закатным горизонтом уже слегка потемнело. Воздух пахнет кокосовым молоком и дизельным выхлопом. Арка на западе поблескивает, как замороженная ртуть.
Меня неудержимо потянуло к перу и бумаге — отзвук лихорадки. При мне блокнот, наполовину заполненный полуразборчивыми каракулями. Надо попросить Диану купить еще один. Или даже два. И тоже их заполнить. Слова, слова, слова…