Спецкор
Шрифт:
Скоро стала понятна задержка – двое бойцов огромного роста, накинув на плечи конструкцию из ремней, несли на себе третьего, следом за ними еще пара, не особо напрягаясь, несла за ручки длинный черный мешок. Раненого занесли в самый дальний конец, задвинули ширмой, и оттуда начали раздаваться маловразумительные ругательства на тему «недоумков, способных найти на сою задницу приключения где угодно», и кроткие команды: «Держать конечности… ключ… кувалду… придурок, что ты творишь? Ладно, не переживай… ничего страшного - это для него был не самый важный орган…».
Все остальные бойцы внимательно наблюдали за происходящим за перегородкой, так что момент отлета не прозевали только из-за стука вставшего на место настила. Никакого ускорения не чувствовалось, что было нормально, если вспомнить отсутствие взлетной полосы. Но мы, несомненно, летели – это можно было понять, по начавшим шевелиться и перебрасываться словами стальным фигурам.
– Жалко парня, - прогудело у меня прямо над ухом, - не повезло…
Все как по команде опять повернули головы, пытаясь разглядеть проходящее за перегородкой.
– Подарок домой передать бы… - заметил сосед слева
– Не поймет ведь, да и вообще… - прогудело опять над ухом.
– У него сын, кажется, в триста пятнадцатой служит, можно с ним передать.
– Некому там передать, год назад извещение пришло. Может потому и он…
– А давайте Крайт отдадим? – последовал совет с другой скамьи из дальнего угла, после чего трюм заполнило конское ржание.
– Вот дает! А ведь Шутник бы оценил – она с него столько раз шкуру спустить обещала…
Что ж, все понятно, личный состав деликатно травит байки о понятном только посвященным, давая остальным вжиться в спокойную атмосферу и расслабиться после пережитого. И вслух, к слову, болтают специально, сильно сомневаюсь, что во всех скафандрах разом отказала связь, и теперь вынужденно пришлось пользоваться для общения внешними микрофонами и динамиками.
А теперь, видимо, начальство появилось – вон как все разом притихли. Громадная, даже на фоне всех прочих, фигура маячит возле ширмы и машет рукой, дескать – «подходи, не бойся», пришлось вставать и на ватных ногах топать мимо длинной шеренги статуй. И чем ближе подходила, тем больше меня охватывала странная уверенность, что это чудовище – женщина, и смотрит сейчас на меня с добротой и сочувствием. Хотя по фигуре судить невозможно, а уж выражение лица глухой шлем и вовсе не передает.
– Жаль, что так вышло, девочка… - Надо же, предчувствие оказалось верным, тембр голоса и интонации говорят об этом ясно.
Колос наклоняется, и под его руками расходятся края мешка. Кажется, корабль маневрирует – вон как под ногами качнулся пол. Только это сейчас неважно, ведь предо мной, на металлическом полу, лежит Кроха. Легким движением высвобождаю локти от поддерживающих рук и накланяюсь ближе.
Да, это действительно он. Вон даже мерзавец язык набок свесил совсем как в тот раз… Только теперь, в подернутых пленкой глазах не бродят искорки смеха.
Кажется, мне что-то говорят,
– … девочка, он ведь погиб ради тебя. Закроешь глаза?
– Я н-н-е смогу.
– Это мой голос? Наверное, да, хотя и звучит, как чужой.
– Соберись, плохая это примета, когда мертвый смотрит. Или тебе помочь?
– голос полон сочувствия, и я не могу ему противиться.
– Нет, я смогу!
Веки подались неожиданно легко. «Прощай…»
Меня прижимают к почему-то теплому металлу и, обняв за плечи, ведут мимо ширмы. Там небольшой закуток с двумя откидными сиденьями и небольшим столиком, хозяйка наливает мне полный металлический стакан прозрачной жидкости:
– Выпей.
– Спасибо, но…
– Пей! Это тебе надо, а хмель все равно не возьмет. – Маленькими глоточками, как воду, пью жидкость, не чувствуя вкуса, но тело пробивает жар, а на глаза наворачиваются слезы.
– Ты поплачь, не стесняйся, сразу легче станет. – Слезы высыхают.
– Спасибо! Но я думаю, он не хотел бы, чтобы я горевала. – Почему-то мне кажется, что качание глухого шлема одобрительное, а не осуждающее.
– Ну, тогда держись. Там его пока готовят… Не стоит тебе это видеть. Посидим пока здесь.
Отчего бы не посидеть, если тело само расслабляется и глаза закрываются. Чтобы открытся через миг.
– Пора?
– Да.
Выходим назад, там произошли некоторые изменения – в боковой двери трюма раскрыт широкий проем, а за ним… Синь океана и качающееся над бездной завернутое в белую ткань тело.
– Он ведь любил воду?
«Да, он любил воду…». Шаг в сторону бездны, один, второй. Вопрос в спину: «Ты ведь сможешь?». Да, я смогу, я сильная, а он действительно любил море. Меня придерживают за пояс: «Зачем? Я ведь смогу…» - а в руке оказывается стропорез, наверняка тот самый, с которым мы прошли через половину этого мира. Легкое касание и последняя нить рвется.
Тело летит вниз, на встречу с первозданной стихией, всплеск и остаются только расходящиеся круги на воде. Всё!
Меня оттаскивают от проема и суют в руку полный стаканчик.
***
Лесная поляна, уже другая. На поляне стоит челнок, аппарель опущена, но на ней нас проважает только командирша. Под ногами наши вещи, пришла пора прощаться.
– На восток где-то полтора часа хода - и выйдете к лагерю. В пути оружие держите наготове, - да, теперь мы можем рассчитывать только на себя… - Удачи!
Но вместо того, чтобы уйти вовнутрь, великанша делает шаг вперед:
– Вот, возьми, я подогнала его под тебя, – на спину и плечи ложится знакомая разгрузка, - ножами ты пользоваться не умеешь, но разберешься – невелика наука. А это его револьвер, я только переставила рукоятку под твою руку, - наверно на корабле и мастерская есть? Оружие занимает предназначенное ему место справа.