Спецкоманда №97
Шрифт:
Олег попал в центр, отслужив в морской пехоте — 77-я Гвардейская отдельная бригада, а до этого закончил факультет психологии Самарского педагогического университета. Судьбу Олега Колчина нельзя было назвать удивительной, но в его жизни был один важный момент, о котором знали немногие его сослуживцы, может быть, даже один Владимир Тульчинский. Он и вызвал товарища на откровенность, отмечая его часто задумчивые и с долей грусти глаза.
— О чем думаешь, Олег?
Тот ответил сразу:
— О своем первом рабочем дне — 8 сентября.
— Почему восьмого? — удивился старший лейтенант.
— По семейным обстоятельствам
— Строгий? — улыбнулся товарищ. Этот разговор проходил в каптерке, где в отсутствие старшины два офицера решили «раздавить пузырек».
Должность психолога в общеобразовательных школах ввели лишь в 1995 году. До Колчина в той школе, куда он попал по распределению, таких специалистов не было. Но наказание директриса все же вынесла.
— Мне тогда и двадцати двух не было. Короче, мне предстояло выяснить, почему ученица седьмого класса Ирина Петрова не ходит в школу. «Как и вы», — все же съязвила директриса, записав на листке адрес ученицы и домашний телефон. Не откладывая, она решила проверить меня на профпригодность.
Учебный день для начинающего психолога выдался не таким, каким он его себе представлял, и придя в школу, и направляясь по адресу тринадцатилетней девочки, и... встречая неожиданно агрессивное сопротивление матери Ирины, встретившей школьного работника в штыки. Но все же впустила его в дом со словами:
— Можете поговорить с ней. Там она. — Хозяйка, одетая в цветастый халат и шлепанцы, махнула рукой в сторону арки и удалилась на кухню.
Олег прошел через зал в смежную комнату, постучал и вошел.
На кровати сидела хрупкая девочка в солнцезащитных очках. Первая мысль Олега была: «Что-то с глазами. Получила травму перед началом учебного года?»
— Привет! — как можно беззаботней поздоровался он, внимательно разглядывая свой первый «объект» на своем новом поприще. И по привычке попытался представить ее глаза. Какие они? Какого цвета, какой разрез, какой блеск в них.
— Меня зовут Олегом Владимировичем, — представился он, не называя свою фамилию. Пока он не знал причин, по которым девочка забросила школу, но подсознательно угадал, что виной всему ее агрессивная, с прокуренным голосом и отпечатком пьянства на припухшем лице, мать — опять же скорый и, может быть, поспешный вывод. Но главное — начать беседу. — Я работаю в вашей школе.
Сказав это, молодой специалист не понял, обратился он к девочке на «вы» или на «ты». Понял другое — что в самом начале беседы начал путаться. Решил взять себя в руки.
— Поговорим? — предложил он. И только сейчас увидел на столике возле кровати какие-то таблетки, тюбики с мазями; пришел к выводу, что комната девочки похожа на больничную палату с характерными запахами. — Я вот тоже на неделю задержался, получил нагоняй и первое задание. Как считаешь, в такой ситуации нам будет легче решить наши дела? — И без перехода продолжил: — Тебе тринадцать, мне ненамного больше. Ты можешь называть меня просто Олегом. В школе я работаю психологом — новая единица.
— Вам? — впервые услышал он ее мелодичный голос.
— Что — вам? — не понял он.
— Единица.
— Наверное, ты права, — улыбнулся он. — Для начала мне следует поставить кол. Да и фамилия у меня начинается на эту оценку.
— Значит, вы совсем не доктор? — спросила девочка.
— Не совсем. Скорее — прозектор, — неуклюже пошутил Олег. —
— Но не лечите их, правильно?
Она посмотрела на него поверх очков.
У нее были красивые глаза с миндалевидным разрезом и густыми ресницами, изящно изогнутые брови.
— Если вы не доктор, я, наверное, поговорю с вами. Только недолго. А то мама будет ругаться.
— Ты набедокурила? Загулялась с парнем?
И снова ее глаза скрылись за темными стеклами очков. Казалось, она вся спряталась за ними...
— ...Потом мы долго молчали. Я как дурак вспоминал какие-то термины типа «психоаналитического воздействия на подсознание человека»... Короче, я разговорил ее — сам не знаю, как это получилось и почему она доверилась мне, пацану, по сути, только что закончившему институт. А может, именно поэтому. Она рассказала мне, парню, про свои «женские» дела. Держала ли в голове то, что разговаривает с психологом? — Олег пожал плечами. — Не уверен. Наверное, ей необходимо было выговориться... В месячных она заметила какие-то слизистые выделения, сказала об этом матери. Та повела ее к знакомому гинекологу. Врач осмотрела пациентку и неожиданно объявила матери, что у девочки сифилис. На голову девочки посыпались обвинения, оскорбления: сука, шалава, проститутка. В этот же вечер мать, не желая слушать объяснений дочери, избила ее. Напилась и снова избила. Как часто бывает в таких случаях, чтобы избежать огласки, она стала лечить ее на дому, достаточно свободными в продаже средствами. Когда я пришел к ним, лечение уже продолжалось месяц, а результатов не было. И не могло быть. Ирина клятвенно заверила меня, что не вступала в половую связь. По ее словам, она целовалась всего-то пару раз. Я договорился с врачом из вендиспансера, и на следующий день, когда матери Ирины не было дома, мы сходили на прием. Никаких венерических заболеваний у нее не обнаружилось. Когда мы остались с венерологом вдвоем, он посоветовал сводить девочку к онкологу.
— К онкологу? — переспросил Тульчинский.
— Да. У нее был рак...
— А дальше?
— Дальше?... Дальше я повел ее в поликлинику по месту жительства, взял направление в онкологический диспансер. Она прошла курс химиотерапии, ей сделали достаточно щадящую операцию — в то время это было уже возможно. Довольно поздно, но все же сделали. Потом меня забрали в армию. Отслужив, я решил навестить свою подопечную...
...Снова сопротивление матери, снова ее неожиданная уступчивость. Когда Олег вошел в квартиру, увидел на столике фотографию Ирины в траурной рамке. Он только и смог спросить, с трудом проглатывай подкативший ком: «Когда?» — «Полгода назад», — ответила женщина.
— Я не пойму, ты что, винишь себя? — удивился Тульчинский. — Не можешь простить? Но за что? Ты-то в чем виноват?
Колчин не ответил, просто подумал про себя: «Можно простить все другу, любимой. Другой вопрос — нужно ли им это. Но есть вещи, которые ты не можешь простить себе, и от этого никуда не уйти. Просто порой становится тяжело, что ты вовремя не смог помочь человеку».
Олег долго молчал.
— Она была очень умной, не по годам мудрой — из-за болезни, я считаю. В больнице она мне сказала: "Я не думаю о бессмертии, о том, что буду жить вечно. Просто уверена, что наступит завтра. И все". Потом добавила: «Вы не переживайте за меня». Это было последнее, что я услышал от нее...