Спасти шпиона
Шрифт:
Подойдя к яркой витрине «Шоколадницы», Носков нерешительно топчется у входа, заглядывает сквозь запотевшее стекло и, только рассмотрев монументальную фигуру Сперанского, бочком входит внутрь.
– Ну что вы, коллега? Не робейте! – Писатель машет рукой.
Хотя за столиком он один, перед ним два бокала вина и две тарелочки с пирожными. Значит, позаботился о напарнике… С чего бы это? Но все равно на душе у Профессора становится теплее. Расстегнув пальто и сняв шляпу, он садится напротив и сглатывает слюну.
Американец делает рукой небрежный жест.
– Ешьте, пейте,
Вставными зубами Носков впивается в пирожное.
– Что значит «никого нет»? Я здесь, и вы…
– Не обращайте внимания. Выпьем. За наши успехи…
– Но…
– Это легкое, сухое, даже с моим давлением можно…
Они чокаются. Носков жадно запивает одну сладость другой. Хорошо устроился Американец!
– Звоните! – Напарник протягивает телефон. Своего мобильника у Носкова нет. Он послушно набирает номер. Катранов долго не берет трубку. Но отступать некуда, поэтому Профессор терпеливо ждет. На десятом гудке трубку снимают.
– Алло! – Катранов явно раздражен.
– Здравия желаю, товарищ полковник, – в шутливом тоне начинает Профессор. – Это доцент Носков побеспокоил. Помните, Игорек, как мы про второй Интернационал спорили?
– Что?! Какой Носков?! Вы почему трезвоните, как на пожаре?! Что за бесцеремонность?!
– Извините, мы договаривались… Я от полковника Рыбаченко… Мы с писателем Сперанским хотим с вами поговорить…
– Забудьте про все договоренности! Никаких разговоров! И больше мне не звоните!
Огрызающаяся короткими гудками трубка почти выпала из морщинистой руки обществоведа, слабо звякнув о пустую тарелку.
– Что случилось? – испуганно спросил Сперанский.
– Он… нас… послал…
– Всего-то? Ну и хрен с ним! Сейчас доложимся Евсееву, и – по домам…
Отзвонившись куратору, Американец подмигнул напарнику.
– Все в порядке, к нам претензий нет. Может, хотите еще пирожное?
– Пирожное… Гм… А чем это пахнет? Котлетами?
Сперанский усмехнулся.
– Тут не готовят котлет, это ведь кондитерская…
И проницательно спросил:
– Есть хотите?
– Ну… В общем-то… Честно говоря, дома у меня и в самом деле хоть шаром покати… Помните эти стихи: «Горсточка риса да Мао портрет – это вся ноша моя»…
– Конечно! Как сейчас помню, как сейчас…
Американец ненадолго задумался.
– А пойдемте ко мне, товарищ китаец! Не знаю, как насчет риса, но цыпленка я зажарю. Вы ведь не будете настаивать на вегетарианской пище?
– Не буду, – оживился Профессор. – Конечно, не буду! Но… Почему вы это делаете? Почему приглашаете меня в гости?
Сперанский широко улыбнулся.
– Ну-у-у… Мы же коллеги… Раз выдался нечаянный «фри ивнинг»… И потом, мне нравится наблюдать за вами. Вы очень интересный… гм, типаж. Я опишу вас в одной из книг…
Носков смиренно улыбнулся в ответ и кивнул.
– Это пожалуйста… Рад буду помочь…
Они вышли на улицу. Теперь Профессор не сутулился, и шляпа его была залихватски сдвинута на затылок. Ужин – это святое, а Сперанский привык барствовать, наверняка кроме цыпленка еще чего-то выставит. Да и коньячку, наверняка, хряпнет. А там поведет разговоры разные, бахвалиться начнет, может, и выболтает
…Света Мигунова стоит совершенно голая под открытой форточкой в спальне Катранова, у уставленного цветочными горшками подоконника. За окном снегопад. Некоторые снежинки залетают в комнату, и Света сдувает их с колючих кактусов. Она нервно трет перепачканные землей пальцы и курит – курит, наверное, второй или третий раз в жизни. У нее до сих пор дрожат колени и руки – дрожат не от страха или раскаяния, это не «отходняк» после пережитого стресса и не радость от достигнутой цели. Нет. Все гораздо прозаичней, можно сказать – «физиологичней»: несколько минут назад она испытала на этой кровати самый бурный оргазм в своей жизни… Мама родная, едва не умерла!
Это случилось впервые. В ее-то возрасте, а? Выходит, она ничего не знала. С Сергеем все было хорошо, иногда ей казалось даже, что это та самая «любовь до гроба», хотя страстно любить человека, разменявшего шестой десяток, с его неизбежной перхотью, урчанием в желудке и утренним запахом изо рта, как-то противоестественно, что ли. Но…
Она всегда думала, что они идеально подходят друг другу в постели… Тридцать с лишним лет, сотни и тысячи раз, и все было как надо. Даже когда приходилось делать это с другими мужчинами, нечасто, несколько раз: например, Бутузов, скотина, просто вымогнул близость за то, чтобы «Тюдор» состоялся; то после всех своих грехопадений она только убеждалась: Сережа – самый лучший! Оказалось, нет. Сегодня она билась, выла и визжала, как течная сучка… А какой бред несла!.. Два высших образования, кандидат наук, взрослый сын, респектабельный муж – все побоку. Ужас. Ужас.
Она оттерла пальцы, только под ногтями осталась земля, надо чем-то вычистить…
Дело сделано, можно уходить. А ведь хочется еще… Почему так?
А почему бы и нет?
Снег залетает в спальню, одна снежинка уселась на сигарету, прямо на золотистую корону, очертив вокруг нее темное пятнышко. Света выбросила сигарету в окно и закрыла форточку.
Вошел немного торжественный и умиротворенный Катранов. В руках у него поднос с кофе – прям как в лучших домах Лондо’на! Из коридора доносится тревожное поскуливание – это дог Борька, по случаю ее визита он заперт в гардеробной. Удивительно: едва она вошла в квартиру, этот огромный зверь рухнул на бок и задрал лапы, умоляя, чтобы ему почесали живот. И смешно так махал обрубком своего хвоста. И плакал, когда его, в конце концов, заперли.
Они пьют кофе, говорят о посторонних вещах – об открывшемся на «Тургеневской» гипермаркете, о Пхангане, где была Света, о Южно-Китайском море, где был Катранов. Потом он отставляет в сторону пустую чашку.
– Может быть, поужинаем? Там такие деликатесы: и суши, и копченый угорь, и стейки…
Они не успели сесть за стол. Как только Света вошла, она сразу взяла быка за рога: «Кто-то обещал мне сделать массаж ног…»
Игорь ошалел, похоже, до сих пор не может прийти в себя.
– Ты же проголодалась?