Спасти шпиона
Шрифт:
– И что же, достигли вы этой высшей цели? И Ардон, и тот мальчик, которому вы Солженицына подсунули, и Рыбаченко, да и сколько еще было таких, – они ведь, в конечном счете, никакие не враги и на безопасность государства не посягали! А вы им судьбы сломали, жизни искалечили! А предателя, вражину, шпиона вы, Носков, упустили. Или, точнее сказать – выпустили в стратегические войска. Дали положительную характеристику, благословили… Так что грош вам цена с вашими стараниями!
– Кого вы имеете в виду? – встрепенулся Профессор.
– Еще не знаю. Но ведь мы ищем предателя среди ваших
– Я вам ничего не говорил, – Профессор замкнулся и замолчал. Настроение у него было испорчено. Хотелось оправдаться, и он мучительно думал – как.
– Тогда, в восьмидесятом… – проговорил Носков спустя несколько минут. – Я слышал, как вы разговаривали с горничной. Я слышал почти все.
– Я разговаривал со многими горничными, – буркнул Сперанский. – О какой именно вы говорите?
– Она ведь тоже была ни при чем. С кенийцами, по крайней мере, в контакт не входила. Ее ведь никто не тронул из наших – ни капитан, ни даже этот бешеный Шульц…
– А-а, вот вы о чем… Ну и что? – оживился Сперанский. – Хотите, чтобы я по вашему примеру вывел какую-то бредовую теорию? Будто бы минет, который я приправил этой девочке, спас ее от верной гибели? Сделал ее здоровой, счастливой, красивой и богатой?
Профессор закашлялся, судорожно нашаривая в кармане платок. Он кашлял и кашлял, едва не выворачиваясь наружу, так что Сперанский не выдержал и похлопал его по узкой согбенной спине. Носков тут же предостерегающе выставил руку: не надо. На этот раз он, похоже, все-таки обиделся.
– Зачем же вы так? – проговорил Профессор, вновь обретя дар речи. – Я к вам со всей душой, как профессионал с профессионалом, говорю о серьезных нравственных проблемах оперативной работы, а вы мне – про минет. Гадко это… Несправедливо.
Сперанский очень внимательно выслушал его и еще какое-то время смотрел на Профессора, словно тот должен был добавить что-то еще, что-то главное… или, наоборот, какой-нибудь циничной шуткой вдруг дезавуировать все вышесказанное. Но так и не дождался и, раздраженно махнув рукой, ускорил шаг.
Через несколько минут они подошли к остановке пригородного автобуса, на котором собирались вернуться в Москву. Под хлипким пластиковым навесом невесело толклись несколько офицеров и курсантов. В стороне стояли в ряд несколько частных таксомоторов.
– Ну что, Профессор, прокатимся с ветерком? – сказал Сперанский. – Или будем автобуса ждать?
– У меня нет денег на такси, предупреждаю сразу, – заявил Носков.
– Но если я приглашу вас, вы ведь не откажетесь? – Профессор вальяжно поднял руку, и серый «Фольксваген Пассат» с желтым гребешком на крыше медленно покатил к ним.
– Не откажусь.
Потом они долго молчали в пропахшем куревом салоне «Пассата»: вести разговоры при водителе не позволяли правила конспирации. Только когда пересекали Кольцевую дорогу, Сперанский проговорил:
– Так что, завтра посещаем Семаго?
Носков вышел из мрачного оцепенения.
– Нет, к нему вам придется сходить одному. Он меня почему-то недолюбливает…
– Странно. Неужели среди ваших учеников есть и такие? – Сперанский
В Москве шел дождь, по стеклу потянулись дрожащие капли, похожие на удлиняющиеся лягушачьи пальцы.
– А почему именно ко мне? – Сергей Михайлович Семаго смотрел на гостя с открытой неприязнью. Он не предложил ему раздеться и не пригласил в комнату.
– Извините, меня направил полковник Рыбаченко…
– Да это понятно! Если бы Валек не позвонил, я бы с вами и говорить не стал. Вопрос в другом – почему? Я что, специалистом по «дедовщине» прохожу где-нибудь?
– Что вы, что вы! – Обескураженный таким приемом, Иван Ильич поднял к груди растопыренные ладони, как волейболист, готовящийся отбить мяч. – Валентин Иванович рекомендовал вас как опытного ракетчика. Ну и как сильную, незаурядную личность.
Семаго, гладко выбритый, в чистой белой рубашке, но при этом опухший и злой, – стоял и молча сверлил глазами Сперанского.
– Вы служили на секретных объектах, в суровых условиях… – продолжал литератор. – Степь. Тайга. Узкий круг общения, напряженный режим… В общем, вы знаете изнанку этой нелегкой жизни. Полковник Ардон сказал мне то же самое. Я разговаривал с ним на днях…
– И Ардон тоже? – Семаго свел брови к переносице. – И что они говорили обо мне?
Сперанский набрал воздуху в грудь, чтобы заверить этого опухшего борова, что, конечно, да, – говорили, говорили: какой он незаурядный, какой он умный… что там еще?.. что вся Москва в диком восторге от майора запаса Сергея Михайловича Семаго. Но в ту же секунду Сперанский понял, что ему надоело стоять на цыпочках в этой прихожей и строить из себя обосравшегося интеллигента.
– Они сказали, чтоб я без пузыря к вам даже не совался, – произнес литератор уже другим голосом. Он сунул руку в сумку, висевшую у него на плече, и достал оттуда бутылку коньяка «Московский».
Семаго, выдержав паузу, принял подарок, рассмотрел, отодвигая от дальнозорких глаз.
– Нормальный, – голос майора тоже изменился. – Сколько ни брал, всегда нормальный. И не слышал, чтобы кто-то отравился. Да. Я на собственной свадьбе такой пил. Водку не пил, чтобы в сознании оставаться. И «чернила» не пил, дрянь эту. Вот коньяк только… Тогда, правда, французского не было…
В кухне, обставленной по последнему, или по предпоследнему на худой конец, слову бытовой техники, было грязновато и как-то неуютно. Свисающий с потолка тяжелый фарфоровый плафон надколот – Сперанский почему-то подумал, что во время пьянки кто-то на кого-то замахнулся бутылкой, – а стальная дверца огромного двухметрового холодильника, рядом с которой он сидел, была захватана жирными пальцами.
– Они замечательные люди, и Ардон ваш, и Рыбаченко… Но то, что они говорят, это… несколько общо. Стандартность мышления. Стереотипы. Они находились в самой гуще каких-то событий, наблюдали некие любопытные явления, но излагают все так, будто узнали об этом только из газет. Да они и сами это прекрасно понимают. Потому и посоветовали мне: мол, Семаго у нас самый умный, у него язык подвешен, он вам все и расскажет… Вот, пожалуйста, я вам свою книжицу подписал…