Спасти Москву
Шрифт:
– Деньги заберите, телефон. Меня не троньте.
– Ты, боярин, чьих будешь-то? – Николай Сергеевич непонимающе уставился на говорившего. – Слышишь меня, боярин? – сипло кашлянув, продолжал тот. В руке детины откуда-то вдруг появился топорик странника, и тому, только-только отошедшему, вдруг страшно стало: не ровен час худого чего сделают. – На тебя как наткнулся, да ты им да палицей отбивался, да так, что хоть в сечу. А вижу ведь, оставить нельзя, и так уже померз, что в горячке на всех бросаешься. Насилу и угомонил-то тебя. Так чьих, боярин, будешь-то? – повторил вопрос детина.
– Да какой я тебе боярин? – морщась от разрывающей горло боли, просипел он.
– Не боярин, – кажется, нисколько не удивился его собеседник. – Так из княжьих будешь,
– Какие княжьи? – снова закружилась голова у Николая Сергеевича.
– Чужеродец, стало быть? – совсем низко склонился над пожилым человеком говоривший.
– Пусть так, – прохрипел в ответ тот.
– Говорил же, – получив ответ, кивнул тот. – Мудрен, ничего не скажешь, – переключив внимание на топор с непривычно коротким ярко-желтым пластиковым топорищем, уважительно произнес его собеседник. Так и сяк крутя его в руках, он то цокал ногтем по непривычно упругой поверхности топорища, то взвешивал его в руке, то, приладив в руке, вдруг сделал пару резких выпадов, как будто бы рубя невидимого врага. – Простому такой не сделать. Сталь хороша, – легонько попробовав на остроту острие, – оно бы топорище подлиннее, так в схватке цены не будет, – довольно прищелкнул языком тот. – Хоть бы и самому князю в подарок. Сохрани, – здоровяк положил инструмент у изголовья, – из тебя дух когда вылетел, обронил ты его. А я нашел да с собой прихватил. Поутру не сыскали бы уже.
– Спасибо, – чуть слышно прошептал в ответ.
– Спа-си-бог, – протянул тот по слогам.
Третья часть
Время летело быстро. Булыцкий метался в горячке, то и дело проваливаясь в тяжкое забытье. Вокруг него по очереди колдовали хозяева землянки, то поя какими-то отварами да снадобьями, то обтирая горячее тело грубыми тряпками, то просто разглядывая поразившие их воображение вещи преподавателя. Впрочем, прикасаться к ним они не пытались; лишь сложили на самом видном месте и чинно, хоть и с безопасного расстояния, разглядывали диковины, делая при этом вид, что им вообще никак не интересно. И поэтому манатки пенсионера лежали так, чтобы они оставались на виду у гостя и в то же время были доступны для обзора из любого угла утлого помещения. По вечерам, наколдовавшись над больным, жители собирались вокруг топчана [9] , ставшего своего рода достопримечательностью лачуги, и, подолгу разглядывая удивившие их вещи, устраивали жаркие дискуссии на малопонятном Булыцкому языке.
9
Топчан – дощатая кровать на козлах.
Снадобья, которыми отпаивали гостя, оказались столь же эффективными, сколь мерзкими на вкус, и уже очень скоро пришелец почувствовал себя лучше. Настолько, что уже смог самостоятельно, хоть и ненадолго, принимать сидячее положение, вслушиваясь и помаленьку разбираясь, о чем там переговариваются приютившие его люди. Тут добрым словом учителя своего вспомнил, который на старославянском заставлял «Песнь о Вещем Олеге» читать. Уж намучился тогда молодой преподаватель, а все равно осилил. Уж сколько лет прошло, и тут вдруг: на тебе! Пригодилось! Это куда же его занесло-то, раз на мертвом, казалось, языке до сих пор общаются?!!
– Эй, хозяйка, – окликнул он как-то женщину с суровым от трудов лицом. Неизвестно, что больше поразило ту: то, что обычно молчаливый гость наконец подал голос, или что-то иное, но та, бросив в сторону ступу, в которой толкла к ужину какие-то там очередные злаковые, бросилась к стене, где копошились несколько мальцов. – Да что ты? – попытался выправить ситуацию он, но лишь больше еще испугал хозяйку: та, прикрыв собой малышню, что-то быстро-быстро залопотала в ответ. – Тьфу ты, пропасть!
Днем было еще несколько попыток заговорить с занимавшимися по дому женщинами, как одна одетыми в добротные, хоть и грубоватые, домашние тужурки, спасавшие от холода, однако успеха он не достиг. Женщины либо пугались, как
За своими наблюдениями Булыцкий и не заметил, как задремал, а когда проснулся, то увидел, что рядом с ним сидит сурового вида бородатый мужик, плотно укутанный в добротный тулуп, полы которого были подхвачены тесемками. Рядом с ним, на рогоже [10] , которой укрывали гостя, покоился устрашающих размеров лук.
– Где я? – просипел Николай Сергеевич.
– Ты, чужеродец, вот чего, – зашедшись в натужном кашле, медленно, чтобы собеседник его понял, начал хозяин. – Твое счастье, что хворый. Здоровей будь, бока намяли бы уже давно, – на каменном лице мужика не отражалось ни единой эмоции, но при этом глаза горели словно угли и перло такой энергией, что больному стало не по себе.
10
Рогожа – грубая хозяйственная ткань. Первоначально производилась из волокон растения рогоз (отсюда и название).
– Что? – под тяжелым взглядом говорящего Булыцкому захотелось забиться поглубже под рогожу.
– Ты хоть и чужеродец, да честь знай, – насупившись, пробормотал тот. – Я твоей земли законов да устоев не ведаю, да и не лезу к тебе. Ты – гость. Законы чти наши, если битым быть не хочешь.
– А что не так-то? – прохрипел в ответ Булыцкий.
– А то, что на баб пялиться чужих – и им срам, и тебе! – впервые повысил голос хозяин.
– Прости, – Булыцкий без сил откинулся на грубую «постель». – Не знаю законов твоих. Знать не знаю даже, где я… И почему, – помолчав, добавил тот.
– Бог простит, – проворчал тот в ответ, поднимаясь на ноги и направляясь к выходу. – Честь знай, – уже на выходе прокашлявшись и сплюнув мокроту, просипел бородач.
После того Булыцкий начал вести себя более осмотрительно. Теперь он если и разглядывал обитателей землянки, то тайком; так, чтобы неприятный разговор с детиной больше не повторялся. Впрочем, тот особенно и не появлялся следующие два-три дня, а придя, занимался, натужно кашляя, какими-то своими делами, демонстративно не обращая внимания на гостя землянки.
За эти несколько дней успел Булыцкий заочно перезнакомиться со всеми жителями. Натужный кашель и хриплая манера разговоров – Милован. Вечное «Репей в рот» да шутки-прибаутки – Третьяк. Вороватые смешки да вечные прикрикивания – Калина. А еще – Осташка. Как понял Булыцкий – жена Калины. По крайней мере, только она смела что-то так же дерзко отвечать Калине. И только ее смел лупцевать тот. И Белка – не понял только Булыцкий, жена или невеста Третьяка. Ну и масса приходящих и уходящих персонажей, которых было достаточно много, чтобы запоминать их такие странные имена.
Еще несколько дней отваров и отхаживаний, и окреп Николай Сергеевич настолько, что уже смог неведомо какими усилиями вытребовать назад свой камуфляжный костюм и, как клоун в цирке, при всех принялся напяливать шмотку за шмоткой, несказанно поразив хозяев нижним бельем, видавшими виды трениками и носками.
– Во срамота-то! – глядя не отрываясь на то, как «боксерки» фактурно облепляют причиндалы незнакомца, бубнили мужики, гоня прочь собравшихся женщин.
– Лепость. Дельная вещичка, – разом отозвались бородатые хозяева, увидав «тормоза» на потрепанных тренировочных штанах.