Спасти Москву

Злотников Роман Валерьевич

Теперь уже инициатива перешла на сторону московитов. Орудуя мечами, щитами и копьями, они рвали и крушили все на своем пути, буквально разрывая плотный ряд на две части. Видя это, защитники же города, оставив стены, мощным потоком ринулись вниз и, хлынув из пасти распахнутых ворот, рванулись навстречу армии князя, окончательно внося сумятицу и панику в ряды не ожидавших такого тохтамышевцев. Сам не понимая зачем, Николай Сергеевич слетел вниз по лестнице и бросился наружу.

– Стой, чужеродец! Куда?! – услышал он зычный крик Владимира Андреевича. – Ох, и ноги укорочу, шельма! – на мгновение обернувшись, увидел Николай Сергеевич, как князь Владимир, бросив свой пост, ринулся вслед за ним.

– Пусти, зараза! Дорогу дай! Пусти, кому сказано, – сообразив, что действительно переборщил, принялся работать он локтями, пытаясь прорваться назад к воротам, однако, подхваченный людским потоком, вынужден был

развернуться и отдаться воле течения, понесшего пришельца в самую гущу событий.

Войско ударило в тыл, окончательно сминая вражеские ряды и разрывая армию Тохтамыша сначала на две, а потом и десятки яростно кружащихся воронок, между которыми, как в какой-то страшной шаманской пляске, метались две хоругви [67] : войска Дмитрия с нерукотворным Христом и войска Тохтамыша. То сближаясь, то снова расходясь в стороны, они словно ждали удобного момента, чтобы схлестнуться один на один. Поняв, что отступать некуда, монголы бились насмерть, даже и не помышляя о милости со стороны московитов. Многочисленные черные водовороты каким-то неведомым чудом ухитрились объединиться в одну огромную тучу под зеленой хоругвью. Перестроившись и организовавшись, они теперь, стоя плечом к плечу и прикрываясь щитами, отчаянно отбивались от наседавших ратников.

67

Хоругвь – устаревшее название войскового знамени.

Хоругвь с Христом, отчаянно носившаяся в самом месиве этого сражения, вдруг дернувшись, заметалась и, разом поникнув, вылетела прочь из сутолоки. На боевом коне с поля брани выехал хорунжий [68] , одной рукой вяло сжимая рукоять меча, другой – разорванную острым клинком грудь. Пометавшись в разные стороны, животное отъехало от места боя и, почувствовав себя в безопасности, остановилось, мирно пощипывая траву. Тело ратника тяжко съехало с седла и грузно приземлилось на распластанных порубленных воинов. Смятая хоругвь безвольно постелилась на щедро политой кровью земле, словно саван укрывая собой убитых и не разбираясь кто там: будь то свой или чужой.

68

Хорунджий – войсковая должность во многих странах. Первоначально слово «хорунжий» означало «знаменосец».

Потеряв знамя, московское войско, как-то разом скукожившись, начало откатывать от рядов тохтамышевцев. Ненадолго, всего на несколько секунд ратники растерялись, но и этого хватило опытным кочевникам, чтобы, почувствовав слабину, ринуться вперед, разорвать цепь дружинников Дмитрия Донского и, хлынув наружу, перехватить инициативу. Расстановка сил за каких-то несколько мгновений кардинально изменилась: теперь уже Тахтомыш атаковал, рассекая на части княжескую рать. Теперь уже московиты, сбившись в небольшие отряды, яростно отбивались от наседавших со всех сторон монголов.

Отчаянно крича и собирая уцелевшие части, в самом центре сумасшедшего водоворота крутился на коне Дмитрий. Яростно орудуя мечами, тот бесстрашно врывался в самые жаркие сшибки и, круша налево и направо, рвал, колол и распарывал доспехи мужей неприятеля. Боевой конь Дмитрия Ивановича, гарцуя, пер напролом, подминая и растаптывая не успевших сориентироваться, уже ничуть не разбираясь, кто там под копытами оказался: свои или враги. Орудуя клинками, князь, глядя поверх голов из сумасшедшего месива, зычным голосом раздавал распоряжения, ориентируя и собирая воедино разрозненную русскую рать. Опомнившиеся дружинники, слушая его отрывистые распоряжения, начинали собираться, сливаясь с точно такими же группами мужей. А князь, разгоряченный жаркой сечей, уже рвался дальше. Разметав очередную воронку, мокрый от крови и пота, Донской, как сам дьявол на взмыленном, сошедшем с ума коне, снова бросался в самую гущу схватки, собирая разрозненные части.

Дыхания не хватало, и поле заплясало перед глазами, но Булыцкому было уже не до того. Хватая ртом воздух, тот подлетел к мертвому хорунжию и, подняв распластанное знамя, тяжко зашагал вперед в самую гущу схватки. Сердце уже не билось, нет! Оно буквально взрывалось бешеным каким-то ритмом, словно бы собиралось, набрав какую-то сумасшедшую энергию, вырваться прочь из ставшей вдруг такой тесной груди. Все поплыло перед глазами, и по левой руке растеклась уже порядком подзабытая боль.

Все остальное он видел через какую-то призму, размывшую происходящее подобно софт-фильтру. Тела убитых, расстелившись по земле, мешали идти; приходилось концентрировать и без того ускользающее внимание. Пару раз его хватали за щиколотки

тяжко раненные. Несколько раз он едва сохранял равновесие, наступив на отсеченные конечности. Раз уперся в стонущего монгола, лежащего на локте. Тот был в шоке и пытался собрать разбросанные по земле кишки. Недолго. Охнув, он вдруг распластался на земле и затих. Николай Сергеевич не выдержал. Земля разом вырвалась из-под ног, и он тяжко рухнул, распластавшись на окровавленном воине. Его вырвало.

Пришел в себя от того, что кто-то толкал его в плечо.

– Поднимайся, православный! – сипел окровавленный ратник. – Вставай! Вставай!

– Что?!

– Вставай! Вставай! – как заклинание бормотал тот, глядя куда-то сквозь пришельца. Тот проследил за взглядом умирающего. То, что открылось глазам, заставило забыть про слабость и боль и покрепче ухватиться за древко и рывком поднять себя на ноги.

Монголы атаковали. Яростно. Беспощадно. Дмитрию удалось собрать вокруг себя часть рассеявшихся войск и снова перехватить инициативу, но и неприятель понял, откуда исходит основная угроза, и теперь неистово атаковал именно этот полк. Дмитрий яростно орудовал багровым от крови мечом, но было видно, что это из последних сил. Лицо его посерело, он отчаянно хватал воздух ртом, медленно сползая с седла лошади.

– Только не приступ! – просипел пенсионер, вспоминая случавшиеся с ним беды. – Только не приступ! Это же конец!

Впрочем, тут же упомнил он, что каким-то чудом с собой захватил уже пригодившуюся раз аптечку. Аптечку! С драгоценными аспирином, нитроглицерином и еще там какими-то убойными средствами, призванными смягчать приступы сердечные! С тем, что сейчас так нужно князю! Тем, что так необходимо московитам!

Как назло, тесемки запутались именно сейчас, счет когда шел уже даже не на минуты! Рыча, как зверь раненый, Николай Сергеевич впился зубами в грубую ткань, вспарывая неподатливый материал. Его снова толкнули; с поля боя, из самой гущи, как пьяный, шатаясь во все стороны, выкатился ратник с рассеченной грудью. Еще толком не понимая, что произошло, тот, судорожно сжимая окровавленный свой меч да щербатый щит, двинулся в тыл, словно бы ища помощи. И ведь дошел бы, однако в этот миг, запнувшись об одного из раненых и раскинув, словно крылья, руки, безвольно повалился прямо на пенсионера. Ух как сердце екнуло у пришельца, когда прямо на хребет навалился детина! А еще больше, когда по шее да по харе кровь потекла горячая. Уж как он тогда ухитрился сознание не потерять, одному Богу известно. Перепугался до смерти, то – да. На землю рассыпал упаковочки драгоценные – тоже да. Сам распластался под тяжестью мертвого тела, да! Вот только сознание ясным осталось. А еще силами вдруг мышцы налились. Вывернувшись ловко, подхватил он под мышки мужа и бережно положил на свободном пятачке погибшего. Затем, судорожно похватав с земли лекарства и древко хоругви и уже на ходу забросив под язык несколько таблеток нитроглицерина, ринулся на выручку князю.

По полю хаотично метались отдельные отряды, сшибаясь и снова разлетаясь в стороны. Отовсюду доносились азартные выкрики, матерки, звон металла вперемешку с хрипами лошадей да воплями раненых. Яростные, но уже какие-то опустошенные; словно и не люди-то вовсе, а тела пустые, коконы или, как их там, зомби! Даже во время штурма живее они все были, цель потому что была и понятна и ясна. Да и сил невпроворот было. А теперь, вымотанные нервным напряжением да яростным боем, рубили они направо и налево, да так, что часто уже и не глядя своих или неприятельских воинов. И если поперву еще что-то на лицах прочесть можно было, то теперь уж и невозможно было. Перекошенные физиономии, но не от избытка чувств или напряжения. Нет… Как будто отдали все свои чувства и силы хохочущему где-то там сверху Богу Войны, укутавшему поле брани холодным своим саваном. Отдали, а тела опустошенные скорчились до оскалов мертвецких. И рубили не потому, что жизни защищали, а потому, что не могли не рубить! Остановиться – застыть на веки вечные истуканами означало.

И уже привиделось Булыцкому, что не через поле брани он идет, людьми кишащему, а через толпу оживших манекенов, причудливо перекрючившихся в каких-то нелепых позах, над которыми, хохоча и довольно потирая копытцами, скакал непонятный не то идол, не то демон. И всего-то надо, демона чтобы этого усмирить, – с полсотни шагов пробежать до цели, да вот только цель эта постоянно пляшет перед глазами, то вдруг подпрыгивая куда-то под облака самые, то проваливаясь, то по сторонам улетая. А еще ангел вдруг рядом с пенсионером возник. Сенька вроде, но и не Сенька. Как крыльями, руками размахивая, что-то там свое насвистывал парнишка, отчаянно тыча руками то в землю, то в небо, то гримасы страшные корча, словно пытаясь что-то проорать. Видя, что не понимает его пожилой человек, тот, коротко замахнувшись, влепил Николаю Сергеевичу короткую оплеуху.