Спасатель
Шрифт:
– Скорее всего, от твоей летающей игрушки, - предположил мичман. – Летуны беду с воздуха нутром чуют. Вот у них очко жим-жим и завибрировало. Не железное, однако. Можем мы их по кругу осмотреть?
– Можем, но не панорамой, а закрыть окно и открыть другое несколько в другом месте, - ответил я.
– Вот и давай разведку проводить по-взрослому. – Попросил мичман, но императивным тоном.
– А то на первую прикидку там уже до полуроты солдатни образовалось. Много для нас. Плюс офицеры в главном доме в количестве неизвестном. А надо знать
– Ну, надо, значит надо.
План операции разработали подробный, но всё сразу пошло наперекосяк.
Так как расчет зенитного пулемёта с водокачки сканировал небо, то начать решили с часового у сарая. ««Окно»» за спиной часового открыли в штатном режиме со стороны стены и сразу в четыре руки затащили его в колхозный ангар. Такой подлянки от надежной стенки из брёвен сорока сантиметрового диаметра он никак не ожидал. ««Окно»» за ним я моментом закрыл, и, кажется, там никто ничего не заметил.
В ангаре Ян от всей души засадил немцу пролетарским кулаком по челюсти. Потом, не мешкая, бывшего часового при рабском сарае лишили сапог, ремней и мундира. В одном трикотажном исподнем заковали его в американские тюремные кандалы, которые вполне свободно мы купили в скобяной лавке в Техасе. Интересные такие – на руки, на ноги, и между ними еще цепочка. Между запястий рук не более полметра и ходить можно только мелко семеня ножками, одновременно придерживая соединительную цепь. Ручные кандалы еще приковали обычными наручниками к железному ««скелету»» ангара. Для полной надёжности.
Фриц, когда очнулся от апперкота, попробовал заорать, но ему моментально воткнули в рот шаровой кляп, купленный в магазине ««Интим»» в Москве моего осевого времени и застегнули на затылке. И от извращенцев бывает польза. Пнув пару раз ногами по рёбрам, оставили его на месте – никуда оттуда он теперь не денется.
Зачем нам пленный, я до сих пор не представлял. Разве что завести в ««Неандертале»» рабовладение. А что? Пришел к нам за русскими рабами и сам стал рабом у русских – чем не высшая справедливость? Но бросать труп на самом видном месте в самом начале операции посчитали неверным решением.
Потом открыли ««окно»» в сам этот капитальный сарай. Внутри относительно чистенько, явно тут раньше не скотину держали. На полу охапки соломы, на которых сидели и лежали девушки. Кроме женщин в красноармейской форме там были еще несколько девчат в цивильной одежде.
Одну из них своим неожиданным появлением мы согнали с параши, и та с визгом поспешила затеряться среди товарок.
Вперед вышел Колбас. Глаза прижмурил в щелочки. Желваки гуляют по скулам. Сказал внушительно.
– Кто желает быть фашистской подстилкой, могут оставаться тут. Остальным встать и на выход.
Женщины в красноармейской форме встали и дисциплинированно пошли в ««окно»». На лицах полное обалдение, но ожидаемого ора и визга мы не услышали. Несколько гражданских потянулись за ними. Но три девчонки так остались сидеть у стены.
–
В ответ молчание. Девчонки вжали головы в плечи и опустили глаза.
– Ну, молчание – знак согласия, - выдал Колбас и поднял пистолет.
Три хлопка.
Три трупа.
Никто не успел даже мяу сказать.
Когда Яна скрутили и доставили на свою сторону, Никанорыч отнял у него пистолет и дал кулаком в глаз.
– Ты что, хорёк, творишь? – крикнул мичман белорусу в лицо.
Я поторопился закрыть ««окно»» пока немцы на той стороне ничего не услышали.
– Собакам – собачья смерть! – воскликнул Колбас на повышенных тонах и с полным убеждением в своей правде.
– Жмуров, - позвал я инженера.
– Выдай белорусам сейчас две бутылки водки. Пусть споят Колбаса до бесчувствия. А утром его к попу на исповедь.
Ваня с Михаилом потащили наружу Колбаса, который все что-то порывался нам высказать. Жмуров пошел вслед за ними.
– Мичман Победа.
– Слушаю, товарищ капитан, - откликнулся Никанорыч, принимая строевую стойку.
– Веди освобождённых женщин в баню. Потом всех покормить. Ну, да матушка Иулина сама всё знает. Исполнять.
Даже не подавая голоса, мичман жестами сбил группу женщин в подобие отары и повел за собой из ангара.
– Все вопросы потом, - раздался его голос уже с улицы.
Фельдшер из моряков, натянув на себя без разрешения сбрую немца, взял его винтовку - нашу советскую СВТ-41, - похромал вслед за Никанорычем, замыкая женский отряд.
Подумав, я не стал делать моряку замечание. Он к этому оружию привычен. Сам бы ему эту винтовку отдал потом. Но Никанорычу за своеволие его подчинённого потом выговорю. Для порядка.
– Перекур, - приказал я, садясь на лавку.
Крепко надо думать – продолжать нам акцию или бросить всё как есть. Женщин уже освободили. А то вдруг еще кто из наших с катушек съедет? Оно мне надо?
Сосипатор возвышаясь надо мной как скала, пробасил.
– А мне пострелять дашь?
– Тебе-то зачем? – удивился я.
– Они твою родню не жгли.
– Дюже сапожки у них хороши, - покачал головой бывший абрек. – Не дело оставлять. За зипунами же туда пошли. И уходить с пустыми руками как-то не по-людски.
Прибежал Жмуров. Доложился.
– Выдал мужикам две бутылка ««Абсолюта»». Думаю, двух литров хватит им за глаза. Ну, что? Мародёрку начинаем?
Я как-то спросил Тарабрина, а почему я могу убивать животных, а людей нельзя? На охоту же хожу, и на моих способностях ходить по временам это никак не отражается. На что Иван Степанович тогда ответил, что был бы я людоедом, то возможно мог бы и убивать безнаказанно. Животных мною убиенных я же ем. Но в любом случае пути Господни неисповедимы. И лучше не пробовать.