Спартанский лев

Поротников Виктор Петрович

— Леонид приказал остаться в Спарте тем из своих телохранителей, которые не имеют сыновей, — сказала Дафна, — а на их место взял добровольцев, у которых есть сыновья. Царь пояснил, что не хочет, чтобы хоть один спартанский род прервался.

Затем она стала рассказывать о том, как Леарх, непременно желая идти в поход, сбегал домой и привёл свою беременную жену.

— Видела бы ты, с каким жаром мой брат убеждал царя, что Элла носит под сердцем мальчика, а не девочку.

— Разве это можно определить заранее? — удивилась Горго.

— Можно. — Дафна закивала головой. — Опытная повитуха уже на шестом месяце беременности определяет, кто родится, мальчик

или девочка. Вот и Леарх ссылался на повитуху, показывая Леониду живот своей жены.

— И что же Леонид?

Оставил Леарха в своём отряде.

Ещё Дафна поведала Горго об Эвридаме, муже рыжеволосой Меланфо, который тоже пожелал вступить в царский отряд добровольцем.

— Леонид не хотел брать с собой Эвридама из-за его хромоты и отсутствия четырёх пальцев на правой руке. Однако Эвридам не растерялся и тут же показал, что и покалеченной рукой может крепко держать копьё. А про свою хромоту сказал, мол, это гарантия того, что он не побежит от врага. Леонид засмеялся и разрешил Эвридаму остаться.

— Кто ещё вступил в отряд?

— Агафон, сын Полиместора. Тот самый лазутчик, побывавший в плену у персов. Ещё бывший эфор Евксинефт, сын Молока. И Мегистий вместе с сыном Ликомедом, — перечисляла Дафна. — Но Мегистий идёт как прорицатель, а не как воин.

— А была ли на площади Мнесимаха, бывшая жена Леонида? — спросила Горго, не глядя на Дафну.

— Была. Вместе с дочерьми.

— Она плакала?

— Нет, — покачала головой Дафна.

— А я бы, наверно, не удержалась от слёз, если бы пошла на площадь, — печально промолвила Горго.

Стал накрапывать дождь. Подруги перешли под крышу, в женский мегарон.

— Ты о чём-то хочешь меня спросить? — Горго почувствовала какую-то скованность в поведении Дафны.

Та молча кивнула.

— Спрашивай.

— Ты не подсмотрела, что написано на пергаменте эфоров? — волнуясь, спросила Дафна. — Что за приказ дан Леониду?

— Конечно, я прочитала этот приказ, — со вздохом произнесла Горго. — Эфоры повелевают удерживать Фермопилы до последней возможности.

ПУТЬ К ФЕРМОПИЛАМ

Симонид был не на шутку обозлён и раздосадован тем, как с ним — величайшим поэтом Эллады! — обошлись элланодики, коллегия устроителей состязаний в Олимпии. Симонид обратился к элланодикам с предложением, ввиду угрожающего развития дел, провести Олимпийские игры по укороченной схеме, отменив менее значительные состязания. Чем скорее завершатся Олимпийские игры, тем больше останется времени у государств Эллинского союза, чтобы собраться с силами и выступить навстречу персам.

Элланодики не только не прислушались к совету Симонида, но даже ответили ему грубостью, велев не совать нос не в своё дело. Мол, ритуал проведения Олимпийских игр освящён богами и нарушать давным-давно установленный порядок состязаний есть святотатство! Кто-то из элланодиков с ехидством заметил Симониду: ведь они же не поучают его в деле стихосложения, не советуют, к примеру, отменить эподы [186] , которые ритмически сильно отличаются от пентаметра [187] и ямбического триметра [188] .

186

Эпод — укороченный стих, следующий

за одним или несколькими одинаковыми стихами, который отличается от предшествующих ритмически.

187

Пентаметр — букв.: стих, состоящий из «пяти метров». Стих, составленный из сдвоенных полугекзаметров. За редким исключением, пентаметр употреблялся только с гекзаметром в элегическом дистихе.

188

Ямбический триметр — стихотворная стопа, состоящая из короткого и долгого слогов. Ямбические размеры использовались в насмешливых и поносительных стихах (ямбах). Ямбический триметр — самый популярный среди античных стихотворных размеров после дактилического гекзаметра.

Спесивая грубость элланодиков вывела Симонида из себя. Он пытался разговаривать с членами различных эллинских делегаций, приехавших в Олимпию поддержать своих атлетов, убеждая своих собеседников оставить шумное зрелище и взяться за оружие.

«Персы уже в Фессалии! Ксеркс не стоит на месте, его полчища вот-вот вступят в Беотию. А мы тут веселимся и заключаем пари, делая вид, что нет никаких поводов для беспокойства!»

Однако к словам Симонида почти никто не прислушался. Левкадяне заявили, что их государство не состоит в Эллинском союзе, поэтому воевать с персами им как-то не с руки. То же самое сказали Симониду критяне, закинфяне и этолийцы. Аркадяне хоть и вступили в Эллинский союз, но от немедленного выступления в поход их удерживало священное перемирие, нарушить которое означало подвергнуть себя гневу Зевса Олимпийского. К тому же нарушители перемирия не допускались элланодиками на следующие Олимпийские игры.

Ахейцы заявили, что во главе Эллады стоят Афины и Спарта, вот пусть афиняне и спартанцы сражаются с персами за гегемонию над Элладой. При этом ахейцы указывали Симониду на спартанского царя Леотихида, по поведению которого не было заметно, чтобы он был встревожен нашествием персов.

Побеседовал Симонид и с Леотихидом, хотя и недолюбливал его в душе. Леотихиду было известно, что Ксеркс захватил Фессалию. Однако беспокоило Леотихида не это событие, а то, что приехавшие в Олимпию аргосцы не шли с ним на контакт.

— Эфоры поручили мне уговорить аргосцев вступить в Эллинский союз либо пообещать свой нейтралитет при вторжении персов в Пелопоннес, но аргосцы хитрят и изворачиваются, — жаловался Леотихид.

— Неужели ты допускаешь, что персы могут прорваться в Пелопоннес?! — изумился Симонид.

— А кто их остановит? — хмуро проговорил Леотихид. — Священное перемирие связывает руки всем государствам Эллинского союза. Воевать готовы одни афиняне, но они собираются сражаться с персами на море. Сухопутного войска Эллинский союз так и не выставил. И поверь мне, не выставит до окончания Олимпийских состязаний. А к тому времени персы будут уже на Истме...

Беседа с Леотихидом ввергла Симонида в такое расстройство, что он решил немедленно уехать из Олимпии. Происходящее здесь торжество казалось ныне ему не только неуместным, но и в какой-то мере преступным. Персы на пороге Эллады, а элланодики твердят о священном перемирии!

«Зевс Громовержец, может, и защитит элейцев и священный град Олимпию от нашествия варваров, но защитит ли царь богов от этой беды всю Элладу?» — мрачно размышлял Симонид, трясясь в двухколёсной повозке на каменистых дорогах гористой Аркадии.