Спартак
Шрифт:
— Проклятые дезертиры! — воскликнул Крикс.
— Пусть консул Геллий изрубит вас в куски! — прибавил Спартак в припадке гнева.
Добравшись до ворот лагеря, они увидели, что Аргорикс и Борторикс с огромным трудом, умоляя и ругаясь, удерживали солдат третьего легиона, желавших выйти из лагеря и последовать за германскими легионами.
Их удержал Крикс, который принялся громко осыпать их угрозами и бранью на родном языке, называя их подлым сбродом, сборищем разбойников и толпой предателей. Ему скоро удалось успокоить даже самых упрямых, а когда он закончил свою речь клятвой, что как только настанет день, он разыщет и велит
Кончая свою речь, Крикс внезапно побледнел, и голос его, сначала сильный и звучный, стал слабым и хриплым. Едва первые ряды взбунтовавшегося легиона сделали кругом марш, он зашатался и упал на руки стоявшего рядом Спартака.
— О, клянусь богами! — воскликнул горестно фракиец. — Наверно, тебя ранили, когда ты закрывал меня от стрел.
Действительно, одна стрела попала Криксу в ляжку, а другая, пробив кольца панциря, вонзилась между пятым и шестым ребром.
Его перенесли в палатку, заботливо перевязали раны. Всю ночь возле него бодрствовал Спартак, погруженный в скорбные мысли. Он негодовал, думая об Эномае и его необъяснимом дезертирстве и горевал об этих десяти тысячах германцев, ушедших навстречу огромным опасностям.
На рассвете следующего дня Спартак приказал своим легионам сняться с лагеря и направился к Камеринуму Туда он, как и предполагал, прибыл поздней ночью, а консул Лентул — на день позже его.
Консулу, который был не особенно опытен в военном деле, патрицию, насквозь пропитанному латинской надменностью, казалось невероятным, чтобы четыре римских легиона, насчитывающие двадцать четыре тысячи человек и подкрепленные двенадцатью тысячами вспомогательных воинов, не разбили бы сборище из семидесяти тысяч гладиаторов, плохо вооруженных, без чести, без веры, без дисциплины.
Поэтому, заняв выгодную позицию и произнеся перед войсками речь, начиненную гордыми и хвастливыми словами, способными воспламенить сердца легионеров, он на следующий день вступил в сражение с гладиаторами. Спартак с мудрой предусмотрительностью сумел извлечь выгоду из численного превосходства своего войска и меньше чем в три часа почти со всех сторон окружил консула. Римские легионы, несмотря на то, что сражались очень мужественно, были вынуждены отступить, чтобы не подвергнуться нападению с тыла.
Спартак искусно использовал это колебание неприятеля. Появляясь в разных местах сражения, он своей необыкновенной храбростью так поднял дух гладиаторов, что они стремительно бросились на римлян, прорвали их ряды и разгромили, захватив лагерь и обоз.
Радость по поводу этой новой, столь блестящей победы, тем более славной, что она была одержана над одним из консулов, была отравлена волновавшей Спартака мыслью о Геллии, втором консуле, который мог за это время напасть на Эномая и уничтожить его войско.
Поэтому на следующий день после битвы он велел собрать палатки и повернул обратно, выслав, как обычно, вперед многочисленную конницу для того, чтобы она доставляла ему все сведения с неприятеле.
На другой день вечером к Спартаку явился Мамилий, начальник всей кавалерии, с сообщением, что Эномай расположился лагерем возле Писцельской горы, а Геллий, узнав, что от войска гладиаторов отделился отряд в десять тысяч германцев, спешно выступил против него, чтобы его уничтожить.
Дав отдохнуть своим легионам только
Жестока и кровопролитна была схватка. В течение двух часов она оставалась безрезультатной, так как обе стороны сражались с равной яростью и с одинаковым мужеством. Но вскоре Геллий, растягивая фронт своего войска, обошел оба германских легиона.
Германцы оказались окончательно сжатыми в кольце смерти. Увидев бесполезность всякой попытки спастись, они решились погибнуть смертью храбрых и, яростно сражаясь еще свыше двух часов, все пали, причинив огромные потери римлянам.
Одним из последних пал Эномай. Он собственноручно убил одного военного трибуна, одного центуриона и очень много легионеров. Почти сплошь покрытый ранами и пораженный сразу несколькими мечами в спину, он упал, испустив дикий стон, рядом с Эвтибидой, упавшей раньше его.
Но едва прекратилась эта битва, как хриплый звук букцин, означавший сигнал к атаке, предупредил победителей о приближении нового неприятеля.
Это был Спартак, который только что прибыл к месту сражения. Несмотря на то, что его легионы были утомлены тяжелым походом, он расположил их в боевой порядок и, проходя по рядам, призвал отомстить за избиение угнетенных братьев.
Консул Геллий употребил все возможные усилия, чтобы перестроить свои легионы.
Началось сражение еще более яростное, чем первое.
Между тем умирающий Эномай тяжело стонал, произнося по временам имя Эвтибиды.
Так как новое сражение отвлекло римлян в другую сторону, то место побоища германцев осталось покинутым, и среди этого огромного поля трупов слышались только слабые стоны и болезненные вопли, испускаемые ранеными и умирающими.
Кровь потоками лилась из многочисленных ран, которыми было покрыто огромное тело Эномая, но сердце его еще не перестало биться. В то время, как он в своем предсмертном хрипении призывал имя любимой девушки, она поднялась с места, где упала. Оторвав от туники убитого возле нее контуберналия полосу, она перевязала свою левую руку, довольно сильно пораненную и окровавленную. Геллий напал неожиданно, Эвтибида не имела времени дезертировать к римлянам или удалиться с места сражения и была вынуждена принять участие в битве. При первой же ране она решила, что самым безопасным будет упасть между трупами и притвориться мертвой.
— О, Эвтибида… О моя обожаемая… — прошептал едва слышно германец, побледневшее лицо которого застилал покров смерти. — Ты жива?.. Жива?!! О, я умру теперь.., с радостью… Ах, Эвтибида!.. Я хочу пить… Дай мне глоток воды.., и последний твой поцелуй..
Эвтибида с бледным, обезображенным свирепой радостью лицом даже не оглянулась на умирающего. Только вдоволь налюбовавшись кровавым зрелищем побоища, она повернула голову в сторону, где лежал Эномай.
Сквозь застилавший его глаза туман Эномай увидел девушку, всю залитую кровью, и принял ее за умирающую, но злобный блеск ее глаз в то время, как она удалялась, топча и отталкивая ногами трупы, грудами лежавшие на земле, убедил его в том, что она была только ранена, и, вероятно, легко. Страшное подозрение пронзило его мозг. Однако он сейчас же отогнал от себя эту мрачную мысль и слабеющим голосом сказал: