Спартак Superstar
Шрифт:
– Не о том! Не о том думаете, камикадзе. Выкиньте мусор из головы. Повторяю: время у вас еще есть.
И телевизор потух, выключился.
А спустя несколько часов – ДЗЫ-Ы-НЬ-НЬ! – прозвучал упомянутый выше звонок.
На сей раз Спартак заметил, как в серости стены возник дверной проем. Дверь приоткрылась, из узкой щелки вылетели свежие «боксерки» и эластичные плавки. Оттуда же, из зазора между стенкой и дверью, прозвучал голос Александра Сергеевича:
– Звонок возвестил, что ваш мозг подзабыл кой-какие важные детальки мутационного образчика. Время вышло, пора на выход. Переодевайтесь в свежее, уважаемый камикадзе. Да побыстрее.
Дверь
Непоколебимая трое субъективных суток панель-стол, панель-лежанка качнулась раз, другой с увеличением амплитуды и на следующем качке поменяла горизонтальное положение на вертикальное. Встав на попа, панель поплыла по воздуху, полетела, норовя обойти человека с фланга. Спартак вполне обоснованно предположил, что она, подлюка, вновь вознамерилась шандарахнуться в спину, прилепиться к затылку, локтям и пяткам.
Летающая панель вызвала неожиданные ассоциации – Спартаку вспомнился классический ужастик Гоголя с летающим по церкви гробом и мерзкими монстрами. В детстве, читая Гоголя и когда смотрел экранизацию великого ужастика, Спартак ото всей души жалел героев Николая Васильевича. Жалел, что герои Гоголя не владеют восточными единоборствами. Малыш Спартак мечтал о хеппи– энде и представлял, как бы здоровски Брюс Ли в роли семинариста из монастыря Шаолинь расправился с неуклюжим Вием и его шайкой. Разве мог мальчик Спартак представить, что будущее ему уготовило роль спарринг-партнера монстров? Что ему, возмужавшему, старшему научному сотруднику, кандидату наук, предстоит уворачиваться от летающего без руля и ветрил предмета, похожего на заготовку для крышки гроба?.. Риторические вопросы, и обдумывать их некогда – панель, падла, увеличила скорость полета!
Спартак резво повернулся во фронт к стремящейся залететь в тыл панели. А она, гадина, взмыла под потолок, пролетела над головой Спартака и оказалась-таки сзади.
Спартак рухнул ничком, автоматически выполнив страховку падения вперед, панель шлепнулась на рухнувшего героя, и она бы его накрыла, припечатала к полу, кабы он не откатился колбаской.
Панель шумно стукнулась всей своей плоскостью об пол. Спартак колбаской – с живота на бок, с бока на позвоночник, с ребер на грудь – докатился до стены, поджал колени, встал на пятки, выпрямился, царапая лопатки, прижимаясь спиной к стеночке, вжимаясь в нее.
А панель, способная выполнять фигуры высшего пилотажа, так и осталась лежать на полу. Спартак видел ее размякшие края и понял, что у него получилось обмануть коварный предмет. Паскудная панель слишком рано превратилась в пластилин – хотела прилепить к себе Спартака, однако сама, сволочь, прилипла к полу. Конечно, она вскоре отлипнет, но Спартак уже придумал, как спасти свою спину – надо всего лишь по-прежнему чувствовать спиной стенку.
– Не понимаю я, знаете ли, какой смысл играть в кошки-мышки с бездушной штуковиной? Вам бы силы для боя поберечь, а вы ведете себя, точно дитя малое.
Спартак слышал реплику и шаги вошедшего в камеру Александра Сергеича, но не видел его. Спартак не смог повернуть голову – его затылок прилип к стене. Влипли в стену и локти, и пятки. Иначе говоря: за что Спартак боролся, на то он и напоролся. Зачем боролся – вот в чем вопрос.
– Перетренировались, уважаемый? Готовы спарринговать со всем, что движется? – Задавая обидные для героя вопросы,
Одеяние менеджера-продюсера поражало воображение и шокировало интеллект. Настолько шокировало, что Спартаку-воину пришлось до предела напрягать силу воли, чтобы задушить в зародыше Спартака-ученого.
Александр Сергеевич был одет... нет, не одет... нет, раздетым он не был, хотя, наверное, под облаками был голым. Он был весь окутан облаками. Точнее – густой облачностью. Еще точнее – не везде густой и не совсем весь. Лицо его оставалось открытым. Легкая пелена полупрозрачной облачности, будто вуаль, паутинкой туманности покрыла прическу и шею. Ближе к плечам облачность становилась гуще. Ниже ключиц фигуру обволакивали по контуру медленно-медленно перемещающиеся, густые и плотные облачка. Александр Сергеевич как бы облачился в скафандр, сотканный из маленьких облаков, которые сонно «жили», чуть заметно вспучивались и опадали, обтекая тело-планету. Не иначе, между плотной неровностью облачности-скафандра оставался малюсенький зазор искусственной атмосферы с благоприятным микроклиматом, который менялся в зависимости от заоблачных условий. Однако более всего поражали, загоняя воображение в глухой тупик, подметки облачности-скафандра, плотные до состояния пружинной твердости, и легчайшая, еле-еле, едва-едва заметная атмосферная аура перчаток.
– Сегодня я, знаете ли, совпаду с вами по времени тютелька в тютельку, – небожитель... или, правильнее, внебежитель, Александр Сергеевич, встал, подбоченясь, на обманутую Спартаком панель, мешая ей отлипнуть от пола. – За пределами этой камеры нет приборов, гарантирующих мою личную безопасность. Посему на ристалище я доставлю вас, как дикого зверя, лишенного возможности царапаться да кусаться.
От стены отделился прямоугольник, подобный размерами тому, что попирала обутая в облака нога. От стены отлепилась панель с влипшим в нее, словно муха в мед, Спартаком. Панель со Спартаком опрокинулась, зависла горизонтально, подплыла к Александру Сергеевичу, застыла на уровне его пояса.
– Пора в последний путь, уважаемый, – глядя сверху вниз на Спартака, обрадовал повелитель и повернулся к рабу задом, к двери передом.
Александр Сергеевич вышел из серой камеры в серый коридор. Спартак, прикованный к... так и тянет сказать: к ковру-самолету, хотя правильнее: прикованный к столу-самолету, поплыл следом за спортменеджером. Закатив глаза, Спартак видел облачную спину и туманный затылок Александра Сергеевича; скосив глазные яблоки, мог видеть серые стены коридора; глядя вверх, не мучая глаз, наблюдал потолочную серость. По коридору Александр Сергеевич шел, а Спартак плыл минут десять. Возможно, чуть больше, не исключено, и чуть меньше. Окончился коридор мыльным пузырем. В том смысле, что Спартаку пузырь показался мыльным.
Радужный пузырь с дырой-входом, равной по площади срезу серого коридора, болтался вовне, в черноте Космоса. За тонюсенькой, колышущейся оболочкой пузыря раскинулась бездна, припорошенная звездами.
Александр Сергеич вошел в пузырь, радужная оболочка под его весом заколебалась. Спартак вплыл вовнутрь пузыря, и оболочка затянула коридорный срез. Пузырь отделился от.., Спартак скосил глаза – от гигантского серого куба, парящего в космосе, от светящейся серым, усыпанной пузырями-прыщами грани суперкуба. Пузырь дрейфовал в невесомости минуты три, до тех пор, пока Александр Сергеевич не произнес позевывая: