Созвездие Дракона
Шрифт:
***
В комнате Мариссы было полутемно. Горел торшер под витражным красно-жёлтым абажуром, выхватывая из темноты мебель чёрного дерева с бордовой обивкой. Расписной потолок терялся в полумраке, только тревожно белели руки нарисованных танцовщиц.
Адриан лежал на просторной кровати, и сон к нему не шёл. Рядом спокойно сопела Марисса, завернувшись в одеяло. В тот момент он испытывал к жене острую нежность, которую при желании можно было бы принять за любовь, но Адриан не был склонен к самообману. Ещё десять минут назад ему было хорошо, но эйфория понемногу отпускала, а влажная рубашка неприятно холодила кожу: Адриан никогда не снимал
Адриан легко перенёсся в мыслях в тюрьму по жандармерией. Татану должны были перевести в камеру 104, “с норой”, как тюремщики называли её между собой. Камеры была сухой и тёплой, далеко от складов и кухни — в ней почти не было крыс. Несмотря на это, Мангон не мог унять тревогу, а та гнала всякий сон. Наконец он решился, резко поднялся — Марисса тихо застонала и перевернулась на другой бок — и вышел из спальни жены. Застёгивая пуговицы свежей рубашки, он по телефону велел подготовить ему машину. Затем набросил тяжёлое пальто и под вежливое прощание заспанного дворецкого покинул апартаменты.
Над небоскрёбами раскинулась морозная безоблачная ночь. Холод тут же схватил Мангона на нос и уши, и он втянул голову в плечи. Пересёк площадь — от Лироя, который разрезал её на две половины, дул влажный ветер — и сел в подъехавшую машину.
— Доброй ночи, дэстор, — поздоровался хмурый водитель. Очевидно, ему не в радость было куда-то мчаться посреди промозглой ночи, но глупых вопросов он не задавал.
— Доброй. В жандармерию.
В Красном Камне были камеры, подготовленные для особых гостей. Номера некоторых были известны всем в жандармерии, другие так и не были обнаружены, и о них знали только приближенные драконов. К этим камерам вели тайные ходы, очень удобные для того, чтобы навестить осужденного, чтобы переговорить с ним или прервать его недостойную жизнь. Одна из таких камер носила номер 104, и в ней обитала грязная побитая мятежница, схваченная днём ранее во время казни. Жандармов было не так просто обмануть: они отметили и упитанность девчонки, и хорошую кожу, и ровные аккуратные ногти. Не всё просто было с этой пленницей, и жандармы как раз обсуждали её вполголоса, когда к ним посреди ночи нагрянул Мангон. Разговоры тут же смолкли, и никто вопросы задавать не решился.
— Буду в северном крыле, — коротко бросил он, и охранникам ничего не оставалось, кроме как отметить его визит в журнале.
— Хотите что-нибудь выпить? — спросил один из жандармов, но Мангон лишь раздраженно махнул головой:
— Буду заниматься бумагами. Не мешать.
Там же, в северном крыле, помимо кабинета находились лаборатории жуткого Оззо, а также тайные проходы к некоторым камерам, но жандармы обсудят всё позже, когда дверь за драконом закроется, а пока они стояли, вытянувшись по струнке, и молчали.
Вход в туннели закрывала неприметная металлическая дверь, настолько низкая, что Мангону пришлось сложиться почти вдвое. Нужно было потерпеть совсем немного, и вскоре стены расступались, а потолок резко уходил в высоту. Адрина старался передвигаться тихо, чтобы его шаги не отдавались в пустых коридорах и не пугали людей в камерах. Где-то капала вода, еле слышно доносились голоса откуда-то сверху, из жандармерии. Плавно шагая с пятки на носок Мангон думал, подозревают ли рядовые жандармы, как широко простирается подземная сеть туннелей и коридоров,
Справа стали появляться обозначения, указывающие на то, что здесь находятся выходы в камеру. Из-за стены было слышно раскатистый храп: камеру 101 кто-то занимал. Мангон прошёл дальше и остановился метров через десять. Здесь была нарисована змея и посох, что на древнем языке означало сто и четыре. Адриан прислушался, но за стеной стояла абсолютная тишина. Вдавливая нужный камень в кладке, он успел подумать, а будет ли Татана ему рада, а потом дверь с негромким скрежетом отъехала в сторону.
В камере было темно и душно. Адриану показалось, что он услышал шорох, и можно было предположить, что это пленница поворачивается на койке, но если Татана не изменилась, она сейчас не спала, а готовилась огреть визитера по голове.
— Только не бросайся, — попросил он, на всякий случай выставляя руки вперёд. — Это я. Дай минуту, я зажгу свет.
Адриан достал фонарь и повернул рычаг. Тверань потекла в колбу, и та медленно загорелась желтым, прогоняя непроглядную темноту камеры. Татана и правда обнаружилась не на койке, а посреди комнаты. Она подняла сжатые в кулаки руки, расставила ноги, готовая к любым неприятностям. Глаза её блестели в твераневом свете, а лицо в синяках и кровоподтёках казалось особенно измождённым.
— Как ты догадался, что я не сплю? — спросила она, опуская руки.
— Предположил, — усмехнулся Адриан, проходя внутрь, чувствуя себя в тюрьме вполне по-хозяйски. — Ты была бы не ты, если бы не пыталась кого-нибудь побить. Не против, если я пройду?
— Кажется, я не в том положении, чтобы указывать тебе, — она нервно усмехнулась, окидывая взглядом камеру. — Проходи, чувствуй себя как дома. Присаживайся.
Мангон пропустил её ёрничество мимо ушей. Прошёл к койке, опустился на неё. Татана села рядом, подтянув одну ногу к груди. Это было так странно, так непривычно чувствовать её рядом, видеть, как она вот так запросто сидит бок о бок с ним, будто не была мертва несколько лет. Какое волнующее, жуткое ощущение.
— Ты по делу или так, полюбоваться моим положением? — ночь сдирала маски и покровы, и обычно храбрая девушка вдруг предстала уязвимой, болезненно-язвительной, что только подчёркивало её тревожность. Адриан всмотрелся в лицо, которое спустя пять лет стало будто мягче, несмотря на худобу и синяки. Странная нежность залила его грудь, и от неё становилось больно, как от прогулки по мелкому стеклу.
— Пришёл убедиться, что с тобой всё в порядке. И принёс тебе кое-что.
Адриан поставил на койку простую холщовую сумку на длинном ремне, и Татана с интересом обернулась, словно маленький зверёк, разве что носом не шевелила, принюхиваясь.
— Пара книг про Радию, которые нашлись сходу в моём шкафу. Они могут показаться сложными.
— Спасибо, — девушка цапнула книги и принялась вертеть их. — Это очень мило. Ну, то, что ты запомнил мою просьбу. И исполнил. Вот это всё, — она запнулась.
— Лампу тебе оставлю, так и думал, что света тебе не дали. Держи, это запасные твераневые трубки.
— Теперь все точно будут знать, что я особенный заключенный, — за её усмешкой скрывалась тревога.
— Ничего, скажу, что ты мне доносы пишешь. В трёх экземплярах. А ещё, — он сделал небольшую паузу, прежде чем извлечь шуршащий пакет. — Печенье!